– Слушай, я считаю, мы должны это сделать, – заявила Сэлли. – Нас сочтут расистами, если покажется, что мы воротим нос от национальной традиции, тем более с таким явным гомосексуальным намеком.

Она радовалась, что «Любопытный Том» дал ей возможность сесть на любимого конька.

– Как лесбиянка и полукровка, я прекрасно знаю, что значит пренебрежение большинства. «Любопытный Том» предлагает нам испытать объединяющую силу ритуала угнетенного туземного народа. Я считаю, что мы должны вынести из этого опыта урок.

– Надо же, я хотела их немножко встряхнуть, а стала защитницей этнических и сексуальных меньшинств! Но шутки в сторону! Дервле придется все проглотить, иначе на следующей неделе никто не получит спиртного.

Фогарти поднялся, чтобы привлечь ее внимание.

– Мы принуждаем девушку раздеться против ее воли.

– Знаю, Боб. Ну и что?

– Я считаю это безнравственным.

– Да пошел ты в задницу!

Фогарти не выдержал.

– Послушайте, миссис Хеннесси, я, конечно, не могу приказывать вам, но все же следует выбирать выражения. Я взрослый человек и квалифицированный специалист и требую, чтобы вы обращались ко мне и к моим подчиненным в другом тоне.

– Еще чего захотел, мудила. Живо садись или выметайся вон.

Но Фогарти не сделал ни того, ни другого. Он стоял и дрожал.

– Хочешь наехать на меня за справедливый разнос? За то, что я ругаюсь? Очнись, Боб! Даже эта вселенская шлюха не такая наивная. Если ты сейчас уйдешь, я расценю это как прямой отказ от работы. И пожалуйте в зубы волчий билет. Ну как, остаешься или уходишь?

Боб сел.

– Вот и хорошо. Ты хоть и мудила, но мудила талантливый, и я не хочу тебя терять. Дервла вольна в любое время покинуть дом. Могла раньше, может сейчас. Но она этого не делает. Почему? Потому что спит и видит остаться на телеэкране. Будь уверен, если придется раздеваться, она позволит себя убедить.

Фогарти опустил глаза и уставился в чашку с кофе. Всем было ясно, что ему очень не хватает сейчас плитки шоколада.

– Мы ее развращаем, – пробормотал он.

– Что? – рявкнула Тюремщица.

– Развращаем, – произнес он еще тише.

– Идиот! – зашлась криком Джеральдина. – Я не требую, чтобы эта надутая стервоза в открытую трясла своими прелестями. В конце концов, над нами есть Комиссия по стандартам вещания. В парилке полупрозрачные стены, и мы выключим свет. Хитрость в том, чтобы там было темно и они решили, что их никто не узнает. Тогда непременно найдется такой, который что-нибудь выкинет. И уверяю вас, это будет намного интереснее, чем созерцание священных буферов крошки Дервлы. Я хочу, чтобы в парилке было темно, как в аду.

– Свидетельские показания Джеральдины Хеннесси, – произнес он и пододвинул микрофон через стол Тюремщице.

– Вам к этому не привыкать, мисс Хеннесси?

– Миссис.

– Извините. Я хотел сказать, миссис Хеннесси, что вам не привыкать записываться на пленку.

Джеральдина только улыбнулась.

– В таком случае расскажите о том вечере, когда все произошло.

– Вы знаете столько же, сколько я. Все записано. Вы видели кассеты.

– Я хочу услышать от вас. От самого «Любопытного Тома» лично. Начнем с парилки. Ради бога, зачем вы заставили их это делать?

– Таково было задание. Раз в неделю мы просили их что-нибудь выполнить. Чтобы чем-то занять и понаблюдать реакцию на совместную работу. «Арестанты» рисковали частью бюджета на спиртное и еду, если совершали ошибку.