— Делай, что хочешь, — коротко ответила Розита. — Мне все равно, можешь приезжать хоть завтра. Тебе виднее. Я просто хотела сообщить тебе.

— Спасибо, Розита.

Стефано выключил телефон, и ему захотелось швырнуть его в стену. Как все не вовремя! В двенадцать часов он должен быть на радио и наговорить свою статью на пленку, а это нельзя передвинуть на более поздний срок. Проклятье! Времени и так было очень мало, а сейчас ко всем заботам прибавилась еще и мертвая мать.

Он попытался вытеснить из головы мысли о ней и продолжал писать: «Единственное, что нужно признать за театром, так это то, что техники действительно очень постарались. На сцене сверкали молнии, гремел гром, дождь бил в окна апартаментов, и очень хотелось, чтобы хляби небесные разверзлись и потоп поглотил все: и несуразный спектакль, и жалкую постановку, и бесцветного исполнителя главной роли Ренсо Мауро, и его бездарную партнершу Марию Сантини…»

Топо услышал себя по радио в пятнадцать часов по пути в Амбру. Он как раз съехал с автострады на дорогу к Вальдарно и, как всегда, с наслаждением слушал свой великолепно поставленный голос, свое прекрасное произношение и мелодичность речи, которую считал уникальной. Ни один голос не звучал так по-мужски грубовато и одновременно чувственно и нежно, как его собственный. Даже каждая помеха казалась ему музыкой.

Вивианну он разбудил через несколько минут после звонка Розиты и поскорее выпроводил из квартиры. Она была несколько смущена тем, что ее так быстро выставили, но ему было все равно, он не собирался снова видеться с ней. Его благодарность за ночь выразилась в паре незначительных, но любезных фраз в статье, которую он как раз сейчас слушал. Он невольно улыбнулся. «Чао, Вивианна! Может, мы еще когда-нибудь случайно встретимся. Хотя твое имя и эту ночь я забуду уже через неделю».

Радио замолчало, и вдруг до Стефано дошло, что его ожидает. Ему стало жутко, он боялся вида мертвой матери.

Через полчаса он подъехал к родительскому дому в Амбре.

— Buongiorno, stronzo! — выкрикнул Бео, когда он вошел в комнату.

Топо постарался сделать вид, что не слышит того, что говорит птица, и не замечает ее.

Альбина Топо лежала в своей постели на спине, скрестив руки на груди и устремив неподвижный взгляд в потолок. Топо задумался, было ли это делом рук Розиты или мать, умирая, сама улеглась так. От нее исходил какой-то странный кисловатый запах, и это удержало Топо от того, чтобы задержаться возле тела.

Он открыл окно, позвонил дотторессе и попросил ее немедленно приехать.

Потом он уселся в углу комнаты, издали поглядывая на спокойное лицо Альбины, и ему стало жаль себя. «У меня больше нет матери, — патетически подумал он, — лона, породившего меня, больше нет! Скоро ее тело превратится в прах. У меня больше нет матери, я по-настоящему одинок. Последняя ниточка, связывающая меня с этим миром, порвалась, и я парю в безвоздушном пространстве. Больше нет никого, кто мог бы поддержать и утешить меня. И хотя я не спрашивал ее советов уже много лет, странно сознавать, что я больше никогда не смогу этого сделать. Мне не хватает тебя, мама! Не хватает ощущения того, что ты в доме и ждешь меня. То, что тебя нет, выбивает почву из-под ног и лишает меня ощущения безопасности».

Топо зашел в своих патетических мыслях настолько далеко, что у него даже выступили слезы на глазах, что он счел потрясающим.

«Какое великое чувство, — подумал он, — какой волнующий момент! Прощание с матерью… Более трогательного переживания для человека и быть не может. Запомни это чувство печали, эту тоску, эту пустоту в душе! — говорил он себе. — Это обогатит тебя, и, может быть, однажды ты сможешь написать об этом».

Дотторесса в сопровождении Розиты приехала через десять минут.