— Эверест… — презрительно бросил Мохнаткин.

— Я, кстати, знаю, Степан, что вы там не были. И меня это здорово занимает. Что, разве Эверест уже перестал быть критерием мастерства?

— А разве был? — равнодушно отозвался Мохнаткин. — Нормальная вершина. Не тяжелее, не легче других. Мне просто не нравятся все эти понты вокруг него. Кто был на Эвересте, кто не был. Кто ночью, кто днем. Кто с кислородом, кто без. Да ерунда это все. К скалолазанию Эверест отношения уже не имеет. Это уже политика, пиар, что угодно. Меня-то Эверест особо не волнует. Я побываю на нем, но… попозже. Я же профессиональный гид, я так деньги зарабатываю, и есть богатые ребята, которые хотят пойти на Эверест со мной как клиенты. Может, года через два-три, когда у меня будет пара свободных месяцев, схожу на Эверест по классике с клиентами как гид, просто чтобы заработать…

Почему-то Денису показалось, что голос Мохнаткина приобрел тоскливые нотки… но нет, он был все так же спокоен.

— …Вообще, торопиться никогда не нужно, — продолжал Мохнаткин. — Вот был один очень сильный украинский альпинист, ему первому в СНГ удалось подняться на все четырнадцать восьмитысячников. Последний был Макалу, знаете?

Денис покивал, хотя смутно представлял себе, где это.

— Вот… Он туда залез по западному «ребру». И что же? Сорвался на обратном пути. А все почему — комплект хотел собрать. Концептуалист, — с нескрываемой иронией сказал Мохнаткин. — А горы — это не значки.

— А сейчас в вашей экспедиции на Аннапурну были опасные для жизни моменты?

— Когда я находился на высоте семи с половиной тысяч метров и началась непогода. Я решил спускаться. Маршрут, по которому проходит спуск, шел по кулуарам, в которых скапливается снег. Помню, в какой-то момент я стоял на крюке, а надо мной нависало огромное снежное поле — около двухсот квадратных метров. И… оно на меня поехало.

— Как это?! — оторопел Денис.

— Лавина. Я вжался в гору, но какая-то часть лавины прошла через меня. Очень неприятно. В тот день я спустился всего на триста метров, спрятался во льду, там и ночевал.

— Слушайте, Степан, вы вообще чего-нибудь боитесь?

— Вообще-то… на самолетах летать мне довольно неприятно.

— А в палатке, которая висит над пропастью, вам не страшно?

— В палатке не страшно. Говорят, что у альпинистов смерть в горах входит в негласные правила игры… Но это ерунда. Я вот не люблю разговаривать про смерть. Когда уезжаешь на сложное восхождение, запрещаешь себе думать об этом. Но все равно внутри тебя что-то шевелится: мало ли что может случиться…

— А как в горах отличить интуицию от простого страха? Например, «тебе плохо и тяжело, но ты сможешь и вернешься» от «тебе плохо и тяжело и ты не сможешь, и лучше отступить»?

— Много моих друзей погибли, не сумев вовремя повернуть назад, не оценив и не услышав подсказок своей интуиции. Конечно, основные причины их гибели не в этом, но это играло во всех случаях большую роль. В горах на маршрутах всегда тяжело, не буду говорить за всех, но мне точно. В той или иной степени, но тяжело и плохо физически. И страшно до, после или во время. Иногда человек работает на пределе своих возможностей.

— И как же решить, когда надо сказать «стоп» и отступить, даже находясь в двадцати метрах от вершины, а когда надо упереться рогом и дойти до цели? А если при этом голова уже не варит?

— Очень просто.