В общем, адвокат был заинтригован. Гибель такого известного человека, как Мила Монахова, не пустяк. Гордеев, конечно, помнил ту историю, о ней около года назад (Монаховой не стало в феврале прошлого года) много писали, и в иностранной прессе не меньше, чем в отечественной. Теперь только он припомнил, что где-то упоминалась ее девичья фамилия — действительно Маевская. Но это была даже не вторая, а третья ее фамилия, потому что на момент гибели она уже была Монахова-Зингер. Она, кажется, была замужем (не первый раз) за каким-то американским режиссером. А до того?

Однако для начала Гордеев спросил у ее сестры, кто же этот таинственный человек, который ей его рекомендовал таким образом — как высокого профессионала.

— Это мой режиссер.

— И кто же ваш режиссер?

— О господи, — вздохнула Маевская. — Несмотря на все ваши достоинства, вы просто неандерталец какой-то. — Она стала говорить голосом, каким уставшие взрослые объясняют что-то непонятливому ребенку: — Это режиссер моего сериала. Я у него сейчас опять сниматься буду. Сергей Юрьевич Сергеев, дело которого вы с успехом вели год назад. Неужели не помните?

— Два года назад, — кивнул Гордеев и… засмеялся.

Юрий Петрович действительно легко вспомнил того господина, которого обвиняли в одном пикантном правонарушении. Режиссер допустил, как считало обвинение, развратные действия в отношении несовершеннолетнего лица мужского пола в Сандуновских банях, куда они пришли по обоюдному согласию и где, по многочисленным свидетельствам, очень душевно проводили время.

— Между прочим, этот парнишка, который… ну вы понимаете… он тоже снимался в нашем сериале, и он многим Сергею Юрьевичу обязан.

— Что вы говорите? — иронично протянул Гордеев, несмотря на то что год назад он отнесся к своей работе, как всегда, с полной серьезностью и вытянул режиссера-бисексуала из неприятностей, которые, как удалось доказать, ему подстроил коллега, режиссер и конкурент, пытавшийся перетянуть к себе молодое дарование и на всякий случай помешать работе над текущим проектом. Возможно, так на телевидении и принято, но Гордеев придерживался другого мнения. Он сумел убедить помощников того, другого режиссера дать показания против своего шефа, и для Сергеева все закончилось благополучно. — Значит, тот парнишка многим Сергею Юрьевичу обязан, да?

— Конечно! Такая черная неблагодарность, я этого просто не понимаю. Он же благодаря Сергееву карьеру сделал!

— Так уж и карьеру… — Гордеев подумал, что эта девочка всерьез считает свой сериал чем-то вроде «Войны и мира».

— Вы напрасно иронизируете. Впрочем, вы правы, к нашему делу это отношения не имеет.

— К нашему делу? Так в чем же состоит наше дело? Судя по тому, что я услышал, вы, Яна Станиславовна, считаете, что гибель вашей сестры не была самоубийством?

— Я в этом уверена, просто убеждена! Мила была не такой человек, чтобы, впав в депрессию, наглотаться таблеток. Она бы никогда, никогда не сделала такой шаг! Это совершенно не в ее характере. Депрессия, говорил мне следователь раз двадцать. Депрессия! Тьфу! Да какая, к черту, депрессия?! Ее убили.

При слове «депрессия» Гордеев чуть вздрогнул и снова сам себе удивился. Его обычная апатия рассеивалась как дым. (Слово «убийство» было для него более привычно, и, как ни грустно, на него он почти не отреагировал.)

— Видите ли, Яна Станиславовна, — осторожно сказал адвокат, — близкие люди всегда не верят таким вещам. Как правило… — уточнил он. — Я, Яна Станиславовна, сталкивался с подобными ситуациями неоднократно и…

— Перестаньте называть меня Яной Станиславовной! — прервала она.