Лобастая голова, покрытая короткой шерсткой, от души потерлась сбоку, кольнув шею жесткими усиками. Девушка, а точнее — молодая женщина, закинула левую руку назад, в ответ почесав за ушком мурлыкнувшую от удовольствия «фурь».
— Ёжка? — неуверенно спросила она.
— Ёжка-Ёжка… — лизнули ей в ответ ладонь шершавым языком, — хоть горшком назови, только в печь не ставь.
И собеседница перевернулась на настиле клетки на спину, намекая, что и пузико надо бы почесать. Что и было проделано.
— Ну ты, Ёжка, даешь! Подкралась так, что я и не услышала. Навыка вижу, не потеряла. Что тут делаешь?
— Да вот, после малыша решила форму восстановить. И заглянула по памятным местам…
— И у тебя ребенок? И где он??
— Да по округе с друзьями носится. Он ведь тут каждую кочку знает по рассказам отца, да по записям, вот теперь проверяет. Уже массу нового узнал заодно…
— Надо же, и ты взрослая стала, мать семейства…
— Какие наши годы, — насмешливо фыркнули в ответ, — а вот дети на самом деле — растут.
— Да, растут. — Задумчивый взгляд мазнул по верхушкам деревьев в той стороне, где скрылись сорванцы. — Знаешь, я совсем не чувствую себя повзрослевшей и умудренной.
— Какие наши годы, — повторила собеседница, сворачиваясь мохнатым клубочком на настиле клетушки, — хотя дети уже выросли…
И, неожиданно встрепенувшись, решительно добавила:
— Пора делать следующих! Впрочем, я вижу, вы уже над этим работаете. — И полюбовавшись покрасневшей до корней волос подругой. — Вот теперь я тебе верю. Что, сестра — каждый раз, как в первый? Зато какие детишки получились — счастливая ты!
— Как в первый, — прижав ладони к пламенеющим щекам, Дара прикрыла глаза, вспоминая.
— Ну что, никого не забыли? — поинтересовался седой, но отнюдь не старый мужчина у парнишки, возящегося с аппаратурой противодиверсионного комплекса, одновременно обозревая окружающий разгром.
Ночной налет батальона десанта на госпиталь и последующая спешная эвакуация соблюдению идеального порядка не способствовали. Ранее стройные ряды палаток зияли прорехами там, где эвакуирующиеся успели снять их, и кучами рваного брезента и брошенной мебели в местах, где было не до того.
Повсюду виделись следы ночного боя: разбросанные стреляные гильзы и воронки от разрывов гранат, развороченные и выжженные попаданием термобарических зарядов пулеметные гнезда, а то и оставленные прямо на месте смерти трупы.
Ближе к окраине госпитального лагеря красовалось несколько приличного размера воронок. Это уже постарались свои — разлет самодельных реактивных мин большого калибра был приличным. Поспешность, с которой производился залп, тем более не прибавила точности.
Осмотрев в бинокль «оспины» разрывов, испятнавшие склоны соседних высот, седой только сплюнул, оценивая результаты ночного применения «резерва верховного» — между соседними воронками местами было под две сотни метров.
— Зато хоть напугали… — буркнул он себе под нос.
— Чё? — оторвался от вождения из стороны в сторону приемным детектором недослышавший оператор.
— Не «чокай», а работай, давай. Всё что подчинённому надо слышать — доводится до его сведения громко и четко. Остальное бойца не касается. И, сменив гнев на милость: — Напугали мы десант, говорю. Не рискнули они под артобстрелом атаковать, да отошли от греха — честно говоря, я наших криворуких артиллеристов сам теперь боюсь. |