— Тебе не холодно? — спросила дама, когда город остался позади, а кони понеслись вскачь, казалось, прямо по снежной целине. Теперь-то уже ясно было видно, как стелются по воздуху их гривы — ни дать ни взять, снежные порывы!

— Уже нет, — честно ответил мальчик. Под пологом оказалось тепло, как, он слышал, тепло бывает под глубоким снегом. Вот почему звери зимой, бывает, закапываются в сугробы — так не замерзнешь! — Простите…

— Что такое? — сани заложили крутой поворот, и показалось на мгновение, что они летят.

— Это ведь вы — Та самая?.. — спросил он, глядя снизу вверх и со страхом, и с надеждой.

— Не знаю, — улыбнулась она, прекрасно поняв вопрос, — та ли я самая. Но сегодня и сейчас здесь именно я.

Мальчик замолчал, глядя на даму в белом. Она была молода и очень красива, вот и всё. Он думал, что у Нее должны быть снежно-белые волосы, но Она была темноволоса, а глаза у Нее оказались темно-голубыми, как тающий лёд. Или нет, зеленоватыми, как вода в проруби… Или серыми? Нет, не разберешь! На щеках Ее мороз зажег румянец, а очень красные губы улыбались так, будто Она только что удачно пошутила.

— Как это? — спросил мальчик, подумав. — Разве вы не одна-единственная на всем белом свете?

— Конечно же, нет! Столько дел в одном лишь краю, а ведь есть места, где снега лежат круглый год… — вздохнула Она. — Забот нам хватает, не так-то просто присматривать за таким хозяйством! А вчера я решила завернуть в этот городок и не ожидала даже, что вдруг встречу тебя…

— Но… зачем я вам? — он невольно поежился. — Я ведь…

— Если бы ты не думал обо мне, я, возможно, и не появилась бы здесь, — серьезно сказала дама. — Если бы ты ничего не сказал, я промчалась бы по городу и сегодня была бы уже далеко. Но ты сделал всё это, поэтому я здесь, и ты можешь увидеть меня.

— Постойте! А те, другие, на площади! — спохватился вдруг мальчик. — Они же не видели вас, правда? Ни вас, ни вашу упряжку!

— Конечно, нет, — улыбнулась Она. — Увидеть нас способен один из многих тысяч. Кое-кто способен заметить краем глаза, углядеть наших коней в метели, почувствовать, когда мы заглядываем в их окна и разрисовываем стекла узорами, но таких людей почти уже и не осталось. А знаешь ли ты, что такое, когда ты невидим для всех, кроме, разве что, своей родни?

— Я знаю, — уверенно сказал мальчик, потому что часто думал о себе именно так. Может быть, не столь красивыми словами, но суть-то от этого не менялась. — Меня и родные-то не очень замечают… Простите, госпожа, вам-то это неинтересно…

— Ну отчего же? — Она стянула с тонкой руки перчатки и приподняла ему подбородок. Пальцы ее были холоднее льда. — Отрадно знать, что кто-то может разглядеть тебя и оценить то, что ты творишь. Ты ведь любишь зиму?

— Люблю, — ответил он, подумав, что любил бы ее куда сильнее, будь у него одежда потеплее… ну и санки, пожалуй.

— Хорошо, — сказала Она, отпуская его и натягивая вожжи. Оказывается, кони успели вернуться на площадь, где никто не замечал прекрасных саней. — Я думаю, я еще вернусь сюда.

— Когда? — не удержался мальчик.

— На будущий год, зимой! — рассмеялась Она. — А теперь мне пора дальше, я и так задержалась слишком сильно…

— И я смогу вас увидеть?

— Говори мне «ты», — сказала Она. — Сможешь, конечно. Я стану заглядывать сюда, на площадь.

— А рассказывать о… о тебе… — с трудом выговорил мальчик. — Нельзя?

— Думаешь, кто-то поверит тебе?

— Нет.