И поднялся медведь Тяжелая Лапа во весь рост, грохнул могучим голосищем:

Что-о?!

У Лисы и сердце сразу в пятки ушло, маленькой она себя почувствовала. Совсем иным голосом запела:

Совести, говорю, у тебя нет. Не мог ты разве, бесстыдник, раньше прийти? Уж я ждала тебя, ждала, все окошки проглядела. Куропатку вон ожарила, вишь румяная какая. Боялась — не остыла бы.

А, тогда другое дело, — опустился медведь на лавку и куропатку к себе придвинул.

Наклонился над нею, носом водит, приглядывается, с какого конца есть ее. Жалко Лисе куропатку стало. «Ну, — думает, — сейчас уж я тебе все скажу, косолапый. Пора тебя отучить от моего дома, дармоед ноздрястый».

И сказала:

И все же ни стыда в тебе, ни совести. Что ты на мою куропатку глаза пялишь, что носом над нею водишь, беспутный?

Что-о? — забасил медведь и с лавки приподниматься начал.

И опять у Лисы сердце в пятки ушло. Совсем она иным голосом заговорила:

Бессовестный, говорю, что ты на такую аппетитную куропатку смотришь? Ее поскорее есть надо.

А, ну тогда другое дело, — прогудел медведь и в два жевка съел куропатку.

Поднялся из-за стола, пошел к порогу. •

«Ну, — думает Лиса, — уж сейчас я тебе, объедало, все скажу. Оставил меня голодать в выходной день».

И сказала:

Не приходи ко мне больше, окаянный. Замаял ты меня до слезы в глазу.

Что-о?! — повернулся медведь.

И сразу понежнела Лиса, помела хвостом:

Не приходи, говорю, ко мне больше поздно так. Уж я всегда жду, жду. Измечусь по окошкам, а тебя все нет и нет.

А, это другое дело, а то уж я подумал... — прогудел медведь и головой покачал. — Ох и язык у тебя, у бесовки! Так и колется, острый такой. Ну уж ладно, так и быть, я завтра пораньше приду.

И пришел. Только Лиса гуся поджарила, а медведь лезет через порог, кряхтит:

Здравствуй, Лисонька, это опять я. Ну, чем ты меня, хорошая, сегодня угощать будешь?

Лиса даже покраснела вся от гнева:

Раскаткой по башке! — кричит.

Что-о?! — возвысился над нею медведь.

И простонала Лиса:

Раскаткой по башке, говорю, угостила бы тебя, если бы не люб ты был мне, а то вон гуся приготовила, укропцем его присыпала. Что у порога стоишь, отаптываешься? В красный угол проходи. Я дорогих гостей в красном углу встречаю с полотенцем через плечо.

А, — прогудел медведь Тяжелая Лапа и за стол вдвинулся. — А мне уж подумалось... Ну да ладно. Где твой гусь-то?.. У, мясистый какой. И пахнет вкусно, на всю избу. Волоки его сюда скорее.

РАДОСТЬ ШАКАЛА

Жадным рос Шакал, жадным вырос, большой эконом был.

Все греб к себе, прятал. Жену учитывал во всем, попрекал: то долго спит она, нерадивая, постель мнет, то ест много, ломтищами огромными — сразу за двоих.

— Мне и надо много, — оправдывалась жена. — Сын у меня грудничок. Не поем я как следует, и молока у меня не будет кормить его.

— Будет, — говорит Шакал, — ты в теле. Поела немного и ладно. Лишняя еда баловством зовется и не в пользу идет, в разор вводит; Так-то.

Исхудала его жена, кожа да кости остались, пока сына на ноги поставила. Идет, бывало, и ветром ее качает. А Шакал все меньше и меньше еды ей давал.

Не вытерпела она однажды, заплакала:

— Слабею я, — говорит, — хожу еле. У меня ведь круглый год говенье, до костей изговелась. Плачу.

— Ничего, слезы, что слюнки: потекут да обсохнут, — сказал Шакал и успокоил жену: — Скоро сына отдадим, одним ртом у нас меньше станет, наешься тогда. И опять войдешь в тело. Потерпи, я-то терплю. Съел крупицу, похлебал водицы и сыт.