Отнесли бобры к речке по одной осинке, еще пришли, а Серега все сидит, подрезает свою.

Отнесли бобры еще по осинке и еще пришли, а Серега все сидит, потеет возле своей, все еще никак повалить ее не может. Думает о товарищах:

«Пусть носят. Осинки у них тоненькие, смешаются в плотине и не отличишь потом, где чья. А моя осина видная, ее ни с чьей не спутаешь. Она вон какая».

Долго резал бобер Серега свою осину. Подрезал-таки, повалил. Очистил от сучьев, потащил к речке... да не тут-то было: дернул, а осина ни с места. Дернул еще — ни на шаг не продвинулся. Топчется возле нее бобер Серега, пыхтит. И за тонкий конец потянет, и за толстый — все с тем же успехом. Лапы ободрал, грудь оцарапал — не тащится осина да и только, лежит во всю длину.

А товарищи его все носят и носят к речке осинки. Нанесли сколько надо было, и построили плотину. Ходит по ней бобер Серега, говорит:

— Ну вот, все осинки одинаковые. Отгадай, где чья.

А вот если бы я свою принес, она бы сразу всем в глаза бросалась, потому что вон огромная какая.

Но осина его и сейчас у всех на виду. Где повалил ее бобер Серега, там она и лежит. И когда случается бобрам проходить мимо нее, говорят они с улыбкой:

— Это осина бобра Сереги.

У всех она на виду лежит, самая заметная. Но бобра Серегу это почему-то не радует.

КУЛИК

Было это давно, еще в ту пору, когда появились на земле первые птицы. Собрались они однажды вместе и стали совет держать: кому и где жить. Кулик тоже прилетел. Бегает вокруг, крыльями взмахивает:

Ах, только бы не ошибиться, промашку не дать.

Уговор был: кто какое место выберет, то уж навсегда.

Вот и боялся Кулик, как бы не обмануться, не обидеть себя. На всех глядел с подозрением. Уверен был: все только для того и собрались вместе, чтобы его, Кулика, обойти похитрее.

Увидел Кулик: за лугом широко отсвечивает что-то, закричал поскорее:

Я поселюсь вон у того, поблескивающего.

Стали отговаривать его птицы:

Что ты, это же болото. Выбери себе что-нибудь почище : озеро или рощу какую.

Но чем сильнее отговаривали Кулика птицы, тем больше казалось ему, что хитрят они, сообща объегоривают его.

Знаю я вас, — кричит. — Сами хотите там поселиться, вот и отговариваете. Не выйдет. Я вас, мошенников, насквозь вижу и даже дальше. Вам не провести меня. Я первый выбрал это место, мне и жить там.

Поспорили с ним птицы, поспорили и отступились:

Селись, — говорят, — шут с тобой. Куликай там до скончания века, раз ты темный такой — товарищам не веришь.

Полетел Кулик. Летит, поварчивает:

Хитрецы! Обмануть меня метили. Но я не дураком родился, на то у меня и голова большая на плечах, чтобы в обиду себя не давать.

Прилетает он к тому месту, что издали так заманчиво поблескивало, смотрит, а это и впрямь болото, тусклое, загнившее. Тиной от него тянет. Видит Кулик — нехорошее место выбрал. Да делать нечего: решенного не перерешить. Сел у болота и давай нахваливать его во всю ширь своей большой головы:

Чудо болото! Мечта, а не болото. Всю жизнь можно искать и болотистее не найти... Ишь как пузырится, будто живое! Дышит будто.

Свил себе Кулик гнездо у берега, женился и стал жить в нем семейно. Так до сих пор и живет у своего болота. И надоело оно ему — жуть как, но виду Кулик не подает. Правда, забудется иногда, повесит голову и сидит, грустный, серый. И мысли у него в это время грустные, серые: ошибся он тогда при дележке, не то место для жизни выбрал, правильно тогда говорили товарищи — выбери что-нибудь другое! Не послушался.

Сидит так Кулик, печалится, но чуть завидит кого, тут же встрепенется и давай кричать:

— Ах, какое болото! До чего расчудесное у меня болото — самое разболотное из всех болот.