Говорит Заяц, а сам так плачет, так плачет, что, глядя на него, Медведь сам едва не расплакался. Вскочил из-за стола — за столом сидел, суп с клецками хлебал, — забегал по берлоге.

Ах он пес, ах он разбойник! Да как он посмел? Ишь расхрабрился. Ну погоди, учиню взыск по всей строгости. Я, брат, бью хоть и редко, да метко. После моего удара не встают.

Бранил Медведь Волка, а сам думал: да, надо бы помочь Зайцу — беззащитный он. Но помочь ему — наказать Волка, а наказывать Волка не дело: все-таки это — Волк.

Как быть Медведю? Как перед Зайцем не уронить себя и Волка не обидеть? Есть над чем подумать хозяину рощи, есть над чем голову поломать. Подумал Медведь, покряхтел для пущей важности, опустился на скамыо дубовую, сказал, отдуваясь:

Что ж, с Волком все ясно — пес он. Но вот от тебя, Заяц, не ожидал я такого. Жаловаться, значит, пришел? Эх ты! И не постыдился. Ну был бы ты Зайчихой, другое бы дело, а ты же как-никак Заяц, глава семьи своей, и жалуешься. Подумай, к лицу ли тебе это.

Подумал Заяц, согласился:

Верно, не мужское это дело.

Осознал? То-то. Тогда будем считать, что ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал: не хочу ронять тебя в глазах рощи. Ну, будь здоров.

И нежно так, заботливо проводил Зайца до порога.

Ушел Заяц, но от своего не отступился: жену к Медведю послал. Сидел Медведь на лесине, мед ел, облизывался: ловко у него вышло как — и Зайцу посочувствовал, и Волка не обеспокоил. Глядь, а Зайчиха идет к нему по тропинке.

Побурел Медведь — идет, длинноухая! Сейчас настроение испортит. Беда с этими зайцами.

А Зайчиха подошла и залилась слезами:

С жалобой к тебе, Потапыч. Помоги, край пришел. Совсем житья от Волка не стало. Вчера сына у Ванина колодца поймал, сегодня дочку остановил у речки. Припугни ты его, серого, может, уймется.

Вскочил медведь, замахал кулачищами:

Ах он пес, ах он разбойник! Ну я ему... Ну он у меня... Пока еще я хозяин рощи, и чтобы в моей роще такое... Обидеть Зайца всякий горазд, а вот пожалеть его, слезы ему утереть некому.

Пошумел Медведь, ногами потопал, кулаками помахал. Сел, пот со лба смахнул полотенцем, поманил Зайчиху:

Подойди-ка, милая, поближе... Что ж, с Волком все ясно — пес он. А вот от тебя... не ожидал я этого. Что ж ты подвела-то меня как? Я о тебе высоко думал, а ты вон как низко держишь себя: жалуешься. И не постыдилась идти ко мне с этим?

Так ведь житья от Волка не стало, Потапыч, совсем он нас долавливает. Поневоле взахаешь.

Понимаю, я все, милая, понимаю и сочувствую, сама видела, как я кулаками махал, но чтобы ты ко мне с жалобой — этого понять не могу. Пришла, наскрипела в уши, щеки ослезила — эх ты!

Но ты же сам говорил, Потапыч, Зайцу моему, что жалуются только женщины, я и пришла.

Вижу и дивлюсь: ты — и стоишь передо мной! Верно, жалуются женщины, но какие? Слабые. Духом слабые. А тебя я всегда считал сильной. Говори, сильная ты или нет?

Сильная, — прошелестела Зайчиха.

А Медведь так и подпрыгнул на лесине:

Вот видишь — сильная! Так тебе ли, сильной, духом сильной, жалобами марать себя? Подумай, за свое ли дело взялась ты.

Подумала Зайчиха, согласилась:

Верно: не за свое дело взялась я.

Поняла теперь? — просипел Медведь. — Ну что ж, будем тогда считать, что ты мне ничего не говорила, а я ничего не слышал: не хочу ронять тебя в глазах рощи, — и по- доброму, без крика, проводил Зайчиху домой.

Ушла она, а Медведь сидел на лесине, доедал мед, хвалил себя:

Да, нелегко это — быть хозяином рощи: и Зайца хочется защитить, и Волка не обидеть. Вон я как умно уладил все — и Зайцу посочувствовал и Волка не обеспокоил. Большую голову на плечах иметь надо, чтобы улаживать так.