Со вздохом Мэри свернула на Бридж-роуд и нырнула в густую тень под виадуком. Почему быть матерью так трудно? Дело не только в советах врача, но и в длинной и запутанной истории ее отношений с Ноэль. Наверное, все началось, когда Ноэль была еще ребенком, а Дорис взяла на себя роль матери. Или после переезда в Манхэттен, когда Ноэль исполнилось десять лет, – этот переезд девочка приняла в штыки. Так или иначе, Мэри никогда не была близка с дочерью. Да, они поддерживали неплохие отношения. Но близкими назвать их было нельзя.

Мэри повернула налево, на Ларкспер-лейн, где даже ранним июльским утром чувствовалось, что лето в разгаре. Ветви деревьев сплетались над головой, образуя зеленый тент, флоксы и левкои выплескивались с клумб на садовые дорожки. Ипомея обвивала перила веранд, куда хозяева домов уже вынесли диваны и мягкие кресла, чтобы наслаждаться прохладным ветерком. В воздухе слышалось приглушенное гудение разбрызгивателей, Семейство Инклпо, судя по всему, открыло секрет выращивания рекордных урожаев сладкого горошка и фасоли. В августе у ближайшей соседки Дорис будет немало хлопот с заготовками на зиму.

Крепкий, обшитый вагонкой дом Дорис выглядел точь-в-точь как во время последнего приезда Мэри, только тогда деревья были еще голыми, а газон – припорошенным снегом. А теперь солнечные лучи пробивались сквозь густую листву кленов и вязов, на кустах роз набухли бутоны – это была ожившая картина Нормана Рокуэлла. Мэри казалось, что сейчас на веранду выйдет седовласая бабушка из телесериала, неся перед собой свежевыпеченный пирог.

Но когда Мэри свернула на подъездную дорожку, навстречу ей никто не вышел. Она выбралась из «лексуса» и потянулась, разминая затекшие конечности, прежде чем прошагать по росистому газону. Поднимаясь по скрипучим ступеням крыльца, она поразилась странной тишине. Обычно в одиннадцатом часу из дома уже доносились звуки: шаги обитателей, рокот водопроводных труб, журчание воды, пение радио, настроенного на одну и ту же станцию.

Позвонив в дверь, Мэри застыла, с замиранием сердца ожидая, когда ей откроют. Этот дом вызывал у нее неизменную реакцию. Стоя на пороге после долгого отсутствия, Мэри всякий раз боролась с тоской по дому, смешанной с отчаянием. Ничто не менялось, но ей казалось, что ей предстоит путешествие туда, откуда нет возврата.

– Привет, мама. – Мэри наклонилась и поцеловала мать в морщинистую щеку, слабо пахнущую тальком – или чем-то другим, неприятно-медицинским.

Заметив, как постарела мать за последние полгода, Мэри испытала шок. Некогда темные волосы Дорис стали белоснежными, болезнь придала ей хрупкость; казалось, ее лицо тает, а мясо сползает с костей. Только глаза остались прежними – проницательными и голубыми, как искры, высеченные кремнем.

– Ты доехала быстро, – заметила Дорис, впуская дочь в дом.

– К счастью, дороги почти свободны. – Мэри понизила голос. – Она уже проснулась?

– Только что. Сейчас она наверху, пытается дозвониться до Роберта. – Мэри уловила промелькнувшую вспышку тревоги на лице матери, но это мимолетное выражение тут же сменилось привычной стоической гримаской с легким оттенком пренебрежения.

Шагая медленнее, чем обычно, неловкой походкой больного человека, Дорис провела дочь по коридору. Потемневшие половицы поскрипывали под резиновыми подошвами ее туфель. В глубине живота Мэри возник трепещущий ком. Одного взгляда на гостиную со спущенными шторами на окнах ей хватило, чтобы понять – Ноэль действительно провела здесь ночь: журнальный столик был отодвинут в сторону, в углу дивана валялось смятое одеяло.

В кухне Дорис взяла с сушилки кружку.

– Кофе тебе не повредит, – заявила она. – Молоко в холодильнике.