— Но Джока-то вы оставили?

— Само собой. Как же я без него? Да вон он!

И правда, он, как встарь, шмыгал неподалеку, делая вид, будто вовсе на меня и не смотрит. А когда, наконец, настал вожделенный миг, и я сел за руль, все было как прежде: поджарый песик стрелой мчался рядом с машиной, но без перенапряжения, радуясь этой игре. Он птицей перелетел через ограду и без всякого труда первым достиг асфальта.

Мне кажется, я испытал такое же облегчение, как и он сам, что теперь никто не оспаривает его первенства, что он по-прежнему остается самой быстрой собакой.

Таких Джоков в Йоркшире немало — то есть на фермах немало собак, которые затаиваются в укромных уголках, ожидая, когда я соберусь уезжать. Но ни одна, насколько мне помнится, не облюбовывала для себя такой длинной беговой дорожки вниз по зеленому склону и ни одна не могла похвастать такой самозабвенностью. По большей части они считают, что полностью исполнят свой долг, если пробегут за мной десяток-другой шагов, а потом постоят и полают, пока я не скроюсь из виду. Мне так никогда и не удалось понять, означает ли такой лай «Скатертью дорожка!» или же «Всего хорошего, приятно было повидаться!». Однако один такой песик, по кличке Мэтти, сильно меня тревожил — и не только меня, но и своего хозяина — своей привычкой не просто гоняться за автомобилями, но еще и покусывать вращающиеся покрышки. Рано или поздно он неминуемо должен был угодить под колесо. Излечил же песика от этой манеры и, возможно, спас ему жизнь мой двенадцатилетний сын Джимми. Он ездил со мной по вызовам всегда, когда было можно, и однажды, перед тем как мы уехали с фермы Мэтти, набрал воды в стограммовый шприц и, едва тот покусился на наши покрышки, пустил ему в мордочку хлесткую струю. Эффект был поразительный. Мэтти сразу затормозил, и в зеркале заднего вида я увидел, что он молча смотрит нам вслед с выражением величайшего недоумения. Средство оказалось настолько основательным, что в следующий раз фермер попросил повторить эту процедуру. Мы исполнили его просьбу, и Мэтти исцелился. С тех пор он неизменно игнорировал покрышки.

14. Сексуальный кошмар

В Дарроуби, бесспорно, Роланд Партридж был белой вороной. Эта мысль в сотый раз мелькнула у меня в голове, когда в окне домишка на другой стороне улицы Тренгейт, чуть дальше от нашей приемной, замаячило его лицо.

Он стучал пальцем по стеклу, подзывал меня знаками, а глаза за толстыми линзами очков полнились тревогой. Я направился к его двери и, когда он открыл ее, шагнул прямо с тротуара в жилую комнату. Жилище его было крохотным — еще кухонька да тесная спальня наверху. Но войдя, я испытал привычное изумление: в этих домишках обитали работники с ферм и обставлены они все были соответственно, я же очутился в мастерской художника.

У окна стоял мольберт, стены от потолка до пола были увешаны картинами. В углах к ним прислонялись холсты без рам, а резные кресла и стол, заставленный фарфоровыми безделушками, вносили дополнительный штрих в атмосферу служения искусству.

Объяснялось все это, казалось бы, просто — мистер Партридж и в самом деле был художником. Так чему же изумляться? Однако вы начинали воспринимать мистера Партриджа и его комнату совсем иначе, едва узнавали, что пожилой эстет в вельветовой куртке был сыном бедного фермера, человеком, чьи предки из поколения в поколение трудились на земле.

— Я случайно увидел вас в окно, мистер Хэрриот, — сказал он. — Вы сейчас очень заняты?

— Не очень, мистер Партридж. Вам нужна моя помощь?

Он угнетенно кивнул.

— У вас не найдется минутки для Перси? Я был бы вам чрезвычайно благодарен.

— Ну конечно, — ответил я. — Где он?

Мистер Партридж повел меня на кухню, но тут на входную дверь обрушился чей-то кулак, и в комнату влетел Берт Хардисти, почтальон.