— Олег, это что за парк? — Осокин кивнул в сторону темной стены.

— «Дружба народов», — ответствовал тот. — Его к Олимпиаде возвели вроде. Знаете, аттракционы, передвижной цирк, качели-песочницы, все такое. Загадили потом. Это у нас быстро. Что-что, а гадить мы — мастера. Пруды там еще. Сейчас уж небось тиной заросли.

— Понятно, — Осокин повернул голову.

А ведь он раньше жил в этом районе. Не то чтобы совсем близко, но и недалеко, у железнодорожной станции и пустыря. На «Мерседесе» — минуты три, общественным транспортом — десяти не наберется. А вот в этой стороне не бывал. Ни тогда, ни позже. И не помнил ничего. Ни спорткомплекса этого задрипанного, ни парка, в котором земля на метр пропитана мочой, кровью, молодецко-жеребячьей спермой и дешевой водкой вперемешку с пивом. И хозяйственного магазина, названного идиотами-хозяевами в честь своего литературного собрата, тоже не помнил. Бывшая жена, Светка, до сих пор из этой жопы выбраться не может. И не выберется никогда, ибо ни один здравомыслящий человек не поедет сюда добровольно. Окраины — набитый блочно-панельными палатами общегородской лепрозорий. Сюда ссылают «трудовой народ», зараженный вечной проказой тотальной нищеты, пьянства и мордобоев. И живут неизлечимо больные безысходностью, взращивая таких же окраинно-потешных муд…в, зияющих гнилыми провалами совести, язвами безмозглости и струпьями немотивированной жестокости. Здесь вонь аммиачных паров перемешивается с запахом плесневелой безрадостно-тоскливой старости, дешевой колбасы и серого утреннего перегара. Под праздники местные санитары-властители наводят плановый марафет: подметают «палаты» улиц, меняют протухшие, сочащиеся гноем бинты асфальта на свежие, моют оконные «утки» магазинных витрин. Живем, твою мать! Почти как в Европе! «А вы, профессор, не любите пролетариат! — Да, я не люблю пролетариат…» Умнейший Михаил Афанасьевич, за что же его не любить? Он просто не умеет иначе. Сколько раз ни пытались строить дома — получались лепрозориевые палаты барачного типа. За отдельную плату — те же палаты, но индивидуальной планировки. Преображенские выродились как вид. Работяги, местечковые начальники, депутаты, буржуи общероссийского масштаба, президенты — тотальный пролетариат. Думать по-другому мы не обучены, а Моисея среди нас не сыскалось. И потому здесь все дороги, вопреки известной поговорке, ведут не в Рим, а на припорошенную хлоркой и негашеной известью братскую могилу упокоившихся душ.

Олег притормозил у перекрестка. Откуда-то справа, из-за мощных зарослей диковатого кустарника, показалась стая собак. Огромная — голов пятьдесят, потрусила через дорогу, лениво, не обращая внимания на притормаживающие машины.

— Ни хрена себе, — изумленно выдохнул водитель. — Посмотрите, Александр Демьяныч! Вот и погуляй тут вечером. Съедят к бубеням.

Стая пересекла дорогу, потрусила за вереницу ларьков, в темный лабиринт дворов.

— Александр Демьяныч, куда дальше? — тут же поинтересовался Олег, глядя в зеркальце.

— К супермаркету «Восьмая планета».

— Угу. Это вроде еще дальше от метро? Или, наоборот, ближе? Сейчас спрошу. Эй, браток! Браток!! — закричал Олег ссутуленному припоздалому прохожему, опуская оконное стекло. — Где тут супермаркет «Восьмая планета», не подскажешь? Где сворачивать? За какой помойкой? Ага, понял. Спасибо, браток. — Он нажал педаль газа. — Понастроили. Все за помойкой.

Осокин смотрел в окно. Интересный район. За год преобразился так, что и не узнать. Повсюду стройки. Шикарные кирпичные дома растут как грибы, перемежаясь стандартными панельными пятиэтажками с давно крашенными, успевшими облезть подъездами, с перекошенными ступеньками и крысами, смело шмыгающими от крыльца к кустам и обратно.