И Рубинфайн прикусил язык.

— Точно? Эйнштейна? — спросил Алекс.

— Мой дядя Тобиас видел его в Америке собственными глазами. Эйнштейн поставил росчерк на фотографии и оказался столь любезен, что даже написал рядом свою знаменитую формулу. В ней-то вся и ценность. Но я скорее свою правую руку продам, чем ее.

— Эйнштейн-шименштейн, — проговорил Рубинфайн. — Когда только эта борьба начнется? Утомили вы меня своим чириканьем.

Но Алекс не унимался. А почему бы и нет? Почему кто-то не может продавать что-то стоимостью в три тысячи фунтов? И не сумасшедшие ли все эти собиратели?

— Потому что это моя самая ценная папка.

— Что за папка? — Ли Джин счел долгом тоже что-то вытянуть из этого мальчишки.

— Юдаика.

— Твоя — что?

— Папка знаменитых евреев.

— А мы — евреи! — заговорил Адам красивым высоким голосом, который ему суждено было потерять через три года. Эксклюзивное право детства — времени, когда принадлежность к своему роду-племени, культуре воспринимается как некий дар судьбы, причем только что приобретенный, как новые туфли. «Эй, Том! Я евразиец, уловил?..» «Я маори! Так что держи ручонки подальше!» — Я, Рубинфайн и Алекс. Мы вместе ходим в хедер.

Но Алексу не хотелось переводить разговор на другие рельсы:

— А что еще там? В еврейской папке?

— Ничего.

На самом деле он уже не говорил про папку, но давал отбой: «Мой отец идет», и Алекс это тут же сообразил, а Ли Джин ничего не понял.

— Послушай, Джозеф, нечего тебе стесняться. Там должно быть что-то еще. Один автограф не может составлять целую папку, разве не так?

— УТОМИЛ ОН ВАС? — прогремело над их головами.

Ли Джин поднялся, давая Клейну-старшему дорогу, но ему и мальчикам пришлось встать на сиденья, чтобы толстяк со своим животом пробрался мимо них.

— Нет-нет, что вы, ничуть. Просто мы говорили о коллекции Джозефа — о «Юдаике». Мне это очень интересно. Понимаете, мой сын — еврей.

Клейн лизнул свое мороженое и улыбнулся. Только без малейшего намека на доброжелательность или юмор. Ли Джин вдруг осознал, что, сам того не ведая, дал толстяку повод — неизвестно каким образом — метать громы и молнии в сына.

— А, эта его «Юдаика»… Правильно я сказал? Это над ней он корпит ночами, в темноте, все глаза испортил… Я-то думал, что он там карябает какую-то чушь, как все тинейджеры, какими-то там грязными делишками занимается — но нет. Интересненько, Джозеф. Домашние задания доделать у него времени нет, а собирать свою «Юдаику» — есть. Ну-ну. Как там говорят в таких случаях? Ах да: каждый день узнаешь что-то новенькое. Ну-ну.

Джозеф при появлении отца сразу нырнул на свое сиденье и застыл на нем, съежившись и притихнув, как мышка. Но в зале стоял такой шум, что, когда все они замолчали, ни о какой гнетущей тишине и речи быть не могло. Гремела бравурная музыка. Тараторил через громкоговорители телекомментатор. Вообще-то их было даже двое: сидели в своем скворечнике наверху, с микрофонами у рта, оба почти лысенькие, одна волосина другую догоняет.

Алекс достал из кармана джинсов шариковую ручку, закинул левую ногу на правую и попытался записать на клочке бумаги все, что запало ему в душу. Джозеф не выходил у него из головы. Ли Джин как бы ненароком наклонился вперед, но не для того чтобы просто положить руки на холодный металл поручня, а чтобы крепко сжать его, и тоже думал о Джозефе.