Канда вскочила, приняв наглую, но до странности детскую позу. Со своими длинными костлявыми ногами, в короткой юбке, на какой-то миг она показалась двенадцатилетней девочкой-подростком, нарядившейся в материнский костюм и готовой показать язык своей учительнице.

– Можно мне удалиться теперь? – вежливо поинтересовалась она.

– Тут у нас не тюрьма, – ответила Миранда с тяжким вздохом, который сказал Канде, что она выиграла. – Тут у нас существуют правила и распорядок, но ваше дело следовать им или отказаться и уехать. – Без дальнейших комментариев она вручила Канде экземпляр правил Оазиса.

Проходя через большую комнату, Канда знала, что все глаза устремлены на нее, и старалась изобразить ту небрежную походку с покачиванием бедрами, которую любили ее поклонники. Когда рухнуло все остальное, гордость осталась при ней, и может быть, просто может быть, она поможет ей пройти через эту перевоспиталовку высшего класса. А сейчас ей нужно было только добраться до комнаты и не развалиться по дороге на кусочки.

Однако, когда она оказалась там, слезы пришли вновь. На этот раз она бросилась на постель, зарыла лицо в подушку и закричала от ярости и разочарования. Но причина заключалась не в Оазисе, как внезапно поняла она. Точно так же она плакала, когда была ребенком в доме у мамы, и плакала тогда из-за вещей, вызывавших ее ярость, – из-за грязи, необходимости тяжелой работы для мамы, дезертирства отца, из-за того, что у нее мало красивых вещей.

И теперь, впервые за много лет, она снова вернулась в шкуру той маленькой девочки, которая так многое ненавидела и так о многом жалела, той проклятой маленькой чернокожей малявки, у которой не было ни нарядов, ни денег, ни папы… ничего, только музыка в ее сердце, что звала ее.

5

Ее голос взлетал все выше и выше, добрался наконец до последних сладких нот «Славим тебя, Господи», и Канде показалось, что длань Господа подняла ее высоко, выше ободранного фасада, где размещалась конгрегация Божьих агнцев. Она не верила ни слову из того, что говорил священник на воскресной проповеди, однако в «аллилуйя», что пел хор, в радостном созвучии голосов хора Канда чувствовала Божью власть и силу, чувствовала силу надежды. Верила в обещания лучшей жизни, о которой она мечтала в их холодной квартире в Чикаго, где жила с мамой и младшей сестренкой Чарлиной.

– Открываем двести пятьдесят вторую страницу, братья и сестры, – сказал регент хора Франклин Эдлридж, – и поем «Велика милость твоя». – Канде не требовалась книга, она наизусть знала слова всех ее любимых гимнов. И когда орган заиграл вступление, она уверенно пропела начальные ноты и вскоре прищелкивала пальцами и пела блюз, который подхватила ее подруга Лонетта Джонс, а затем и другие певцы, которые возносили хвалу Господу в шершавом, жестком гимне трущоб.

– Поднимем радостный шум, чтобы он долетел до Господа! – крикнул брат Эдлридж, который никогда не упускал возможности устроить маленькую импровизацию, если музыка была пульсирующей, а голоса сильными. Из солидных членов конгрегации он нравился Канде больше всех, потому что разрешил ей петь в хоре еще в прошлом году, когда ей только исполнилось одиннадцать лет, то есть за год до положенного возраста.

Репетиция закончилась слишком быстро, а Канда медлила, не спешила идти домой и готовить ужин. Ей не хотелось прекращать петь, тем более что это была лучшая часть ее дня, а дома ее ожидали обычная скучная работа и обычное уныние жизни, зависящей от взрослых. Она махнула рукой Лонетте, которая вела вежливую беседу со взрослыми участниками хора. Лонетте было всего четырнадцать лет, но Канде она казалась зрелой и умудренной жизнью.