– Что теперь? – осторожно спросила Канда.

– Мой новый облик, видимо, ему не нужен.

– Сдается мне, что ты начинаешь себя жалеть, – сказала Канда и в шутку погрозила ножом Энн. – Никак я не считала тебя за размазню.

Энн покачала головой.

– Я и не собираюсь сдаваться! Мой выбор был таков: одолеть собственные проблемы, а затем выйти отсюда и снова бороться, чтобы получить возможность помогать другим. К несчастью, у меня может ничего не получиться… – Поколебавшись один миг, она все-таки решила поделиться своим тяжким грузом с Кандой, поведав про меч, который занесла над ее головой Ливи Уолш. – Похоже, что Ливи пока не торопится, – заключила Энн. – Но теперь меня тревожит Дени Викерс. Неужели она собирается сбить меня с ног? Вот сейчас этот маленький укол – про избирателей в округе Хэла, как они «увидят меня в таком виде». Может, это намек?

– Проклятье, – заявила Канда, – что за грязная дрянь!? – Она удивилась сама на себя, что реагирует с такой горячностью. Уже долгое время ее вообще никто не интересовал, ничьи проблемы ее не волновали; а уж если речь зашла бы о привилегированной белой женщине, то и подавно. А еще Канду поразило, что впервые в жизни она забыла про цвета. «Путницы» не делились на черных и белых; и она просто уже забывала думать, кто есть кто и какой. Все они были просто женщинами с опасными и смертельными пристрастиями. А забыв про цвет кожи, она стала и более терпимой к себе самой. Перестав так остро сознавать «белокожесть» других, она не испытывала и глубинной ненависти к самой себе за черный цвет кожи.

– Грязная или нет, – сказала Энн, – но я не очень-то представляю себе, что мне с этим делать. Остается только молиться, что Дени Викерс не собьет меня с ног. Стиви, кажется, думает, что все будет в порядке. – Энн пожала плечами. – Хорошо бы. Ты не хуже меня понимаешь, что может сделать пресса из моих проблем.

Да, подумалось Канде, она знала это слишком хорошо – пресса и телевидение могут моментально Я превратить тебя в звезду, а потом так же быстро сделать тебя бывшей. Разумеется, она и сама немало помогала им в этом своим скандальным поведением. Но ведь Энн совсем другое дело. Она не заслуживает участи быть измазанной дегтем и ощипанной ради повышения телевизионного рейтинга какой-нибудь тележурналистки или увеличения тиража журнала. Хэл Гарретсон был человеком, который хотел помогать другим, и его жена тоже была такой. Канда не очень-то жаловала политиканов, однако Гарретсон был кое-кем побольше, чем просто паровой свисток и пустые обещания. Черт возьми, он все еще воевал за гражданские права, хоть все остальные в Вашингтоне и делали вид, будто сражение уже проиграно.

– Энн, – сказала Канда, – если Дени Викерс разинет свою громадную пасть, ты должна дать ей сдачи. Только не нужно сдаваться и смиряться с этим.

– Я не собираюсь сдаваться. Но только если речь идет о телевидении, то это битва на проигрыш.

– Битвы, которые бывают проиграны, еще и не начавшись, это те, где одна сторона сразу сдается. Не обращай внимания на счет. Разве твоя мать никогда тебе не рассказывала историю про Давида и Голиафа?

Энн улыбнулась, несмотря на тревогу, представив себя с пращой в руке, нацеленной прямо в холодный серый глаз всевидящей кинокамеры Дени.

– Если мне не говорила мать… но уже точно говорил Хэл, – ответила Энн, нарезая новую головку салата-латука. – Я слышу это от него каждый раз, когда ему приходится подниматься на холм и бороться за какой-нибудь новый билль, который будет стоить денег, чтобы создать либо дома с низкой квартирной платой, либо бесплатные столовые для бедняков.