— Мне просто стало жаль, что, чертыхаясь столь изощренно, вы упустили из виду одно-два ругательства, способные украсить ваш стиль. Не правда ли, французский язык чрезвычайно выразителен? Между прочим, я как раз собиралась показаться и заговорить с вами, когда вам вздумалось падать. — Ей почти удался беспечный тон.

— Тысяча чертей, непременно нужно было напомнить об этом?

— Тысяча чертей на вашу голову, а орать на меня обязательно?!

— Да вы любого перекричите!

— Имею право, — фыркнула Нелл. Начавшее заходить солнце позолотило нежную белизну ее кожи, оттенило хрупкую линию скул, подчеркнуло изящество прямого носика. Мужчина не сводил с нее глаз. Можно подумать, никогда прежде не видел женщин. Или решил запомнить это лицо на всю жизнь...

Нелл боялась шелохнуться, потрясенная интимностью столь пристального взгляда и еще тем, что вдруг почувствовала себя совершенно незащищенной, обезоруженной этим взглядом.

— Когда я был мальчишкой, — спокойно заговорил он, — мы часто собирали букеты из мятлика. Видели такую траву? Она цветет звездочками, голубыми и в то же время лиловыми. У вас глаза похожи на эти звездочки.

— Вот оно что, — смешалась Нелл, краснея от слов, произнесенных, конечно же, самым привлекательным мужчиной, какого ей доводилось встречать. Он, наконец, убрал руки, и ей стало зябко и грустно. Она вспомнила об оленях, оглянулась, но никого не увидела.

— А карибу ушли,— огорченно прошептала она, пытаясь убедить себя, что жалеет только об этом.

— Я спугнул их, когда падал.

— Скорее когда бросились на меня, — не удержалась она от колкости. — До вас и голодному волку далеко.

— В Ньюфаундленде не осталось волков. — Он, казалось, не заметил издевки.

— Тогда медведю, — не сдавалась она.

— Медведь не бывает голоден летом. — В его глазах, в самой их глубине, заплясали насмешливые искорки.

Ей вдруг пришло на ум словечко, короткое и емкое, каким принято выражать крайнюю степень восхищения, но тут же подумалось, что сказать об этом человеке: сила! — не сказать ничего. Понадобились бы и другие слова: невероятный... потрясающий... сексуальный... Причем все сразу!

Разумеется, вслух она сказала совсем другое:

— По-моему, вам пора извиниться. Мне не нравится, когда на меня ни с того ни с сего набрасываются и начинают трясти как грушу.

— Да-да...

И только-то?! Пока длилась возникшая пауза, Нелл исподволь разглядывала лицо мужчины. Крупные черты. Может быть, чуть грубоватые, возможно, излишне резкие, но, без сомнения, запоминающиеся своей неординарностью и... горькой умудренностью. Усталостью от жизни. У нее защемило сердце.

— Я... повредил ногу. Не так давно. С той поры почти не ходил. Теперь учусь заново. — Он заговорил отрывисто, рубленые фразы не объясняли, а, скорее, предупреждали: «Жалеть воспрещается!» — Но падать, как двухлетний малыш, — это уж слишком. Ненавижу свою беспомощность!

— Настоящий мужчина не может споткнуться на горной тропе?

— Настоящий мужчина должен уметь устоять на ногах! — Мрачная складка пролегла от щеки к упрямому подбородку. Рот намертво сжат. Кстати, очень красивый рот. Нелл злилась на себя за то, что постоянно находит все новые доказательства его привлекательности.

— А я всегда думала, что извинения начинаются со слова «извините». — Ей захотелось его поддеть.

— Я объяснил, почему разозлился. — Он оставался невозмутим.

— Но это не объясняет, с какой стати я должна ходить в синяках, — не сдавалась она.

— Вы француженка?

— Я приехала из Голландии. Не увиливайте.

— Вы очень хорошо говорите по-английски, — заметил он подозрительно.