— Алексей Николаевич, — голос архитектора был тверд, хотя взгляд выдавал отчаянное волнение, — я прошу вас, пожалуйста, посмотрите вот это.

И он протянул Оленину раскрытую кожаную папку с листами рисунков и чертежей.

Оленин взглянул и изумленно ахнул:

— Еще один проект, мсье? Но…

— Я знаю, что конкурс кончен, — поспешно проговорил Монферран. — Мне все равно. Пусть уже ничего не изменится, но я хочу знать ваше мнение об этом… Чего это стоит… Я не мог сделать окончательно проекта, не увидев того, что сделают все остальные. Не ради их идей, нет, все эти идеи, клянусь вам, появлялись прежде и у меня. Но я должен был знать, что они не создадут лучшего, должен был убедиться, что имею право… Простите, сударь, я говорю сумбурно, но я не спал много ночей, много ночей подряд. Я еще надеялся, что успею. Не успел… Но все-таки взгляните. Мне нужно, чтобы вы сказали…

— Сядьте, — мягко произнес Оленин, указывая гостю на второе кресло и одновременно начиная рассматривать рисунки и чертежи, сделанные уверенной рукой, тщательно и аккуратно проработанные.

Огюст не сел, а почти упал в кресло. Его руки были опущены, пальцы стискивали колени, голова склонилась вперед.

Минут двадцать, сосредоточившись, отогнав все посторонние мысли, Оленин изучал новый проект. Наконец он закрыл папку.

— Когда вы сделали это? — спросил он архитектора.

— За прошедшие двадцать пять дней, — ответил Огюст. Он вскинул голову, и его глаза вдруг заблестели:

— Вам нравится?

— Да, — Алексей Николаевич нахмурился. — Но, послушайте, так быстро вы не могли. Это же совершенно новый проект. Он действительно исправляет решительно все ошибки всех участников конкурса, в нем много интересных находок, но… на это должно было уйти полгода по крайней мере. Это у самого опытного мастера. Когда вы делали это, Август Августович?

— С двенадцатого февраля по седьмое марта, — упрямо повторил архитектор.

Оленин снова взглянул на верхний в папке рисунок. Стройное, необычайное по пропорциям здание завораживало идеальной гармонией линий, легкостью и стремительностью взлета высоко-поднятого купола. Все, что в проектах Стасова, Михайлова, Беретти, Мельникова оказывалось искусственно связанным друг с другом, мешало целостности восприятия, здесь предстало точно соединенным, вернее, словно созданным единовременно, в одной непростой, но идеальной композиции.

«Этот хвастунишка талантлив невероятно! — с гневом подумал Оленин. — Вот уж не думал…»

— Этот проект лучше всех остальных, — решившись, произнес наконец президент Академии. — Поздравляю вас, Монферран!

— С чем? — Огюст улыбнулся одновременно торжествующей и измученной улыбкой. — Хотя, спасибо, принимаю. Все-таки ваше признание — это немало. Но ведь государь уже подписал проект Михайлова.

— Нет, — покачал головой Оленин.

Лицо Монферрана вспыхнуло, он рванулся с кресла, потом опять осел в нем, став еще бледнее.

— Но… вы сегодня были у государя, — прошептал он.

— Да, — подтвердил Алексей Николаевич, — был. И знаю, что ни один из проектов еще не подписан. А я думал, вы знали и пришли ко мне просить поддержки.

— Да, я пришел за этим, — Огюст опять опустил голову.