— Да, верно… Но мне спать не хочется. А что мсье, лег ли?

Алексей сердито махнул рукой:

— Ляжет, пожалуй! Как доктор ушел, он с постели долой и шасть к себе в библиотеку. Я его там отыскал, говорю: «У вас, сударь, жар, и вам лежать велено». Рассердился, но в спальню пошел. Да только прихватил с собой толстенную книгу латинскую. Вот с ней сейчас и сидит. Говорит: «Не могу лежать, только хуже делается!» Ну что мне остается? Сами попробуйте его уговорить.

— Попробую, — нерешительно, со вздохом проговорила Элиза. — А может быть, и не стоит его трогать… Он болеть не умеет. Мучается, как ребенок. Пусть посидит. Я знаю, что он читает. Эразма Роттердамского. Любимого философа. Ты читал его, Алеша?

— Читал кое-что. Август Августович давал мне… Послушайте, Элиза Эмильевна, — и тут голос его слегка дрогнул, — вы бы все же к нему зашли! Право, зайдите. Он ждет.

— Ты думаешь?

— Вижу! — Алексей наклонился к креслу и с мольбою взглянул в глаза Элизе. — Ему и плохо, мне кажется, от этого… не от простуды! Ну неужто вы все сердитесь на него?

Элиза порывисто встала с кресла. Ее лицо вспыхнуло и тотчас побледнело.

— Нет, Алеша, нет! Я не сержусь. Только боюсь совсем наскучить, если все время буду вокруг виться… Может, от этого и тогда?..

— Помилуйте! — взмолился Алексей Васильевич, без стеснения беря руку хозяйки и ласково сжимая в своей руке. — Да вы же его лучше всех знаете! Неужели вы могли поверить, что то было всерьез?!

— Было, — тихо и печально произнесла она.

— Ах, да нет же! — вскрикнул Алексей. — Может, на одну секунду ему это показалось, Да ведь и вы это знаете, сударыня, и в душе сами давно все поняли… Понятно, он больно вам сделал…

— Это вздор! — резко возразила Элиза. — Что моя боль? Пустое. Мне не может быть так больно, как ему. Только вот ужасно боюсь быть лишней…

Алексей покачал головой:

— Не верю. Не верю, что вас может одолеть гордыня-матушка… Вы в сто раз ее сильнее, выше, лучше! Пустое и ложное вас не трогает — я-то знаю. Потому вы и его так понимаете. Потому он и любит вас.

— Любит? — жалобно спросила Элиза, поднимая к нему измученные, со следами слез, погасшие глаза.

— Господь — свидетель, а сердце мое порукой! — сказал управляющий, не выпуская ее руки.

Элиза вдруг рассмеялась, и взгляд ее оживился.

— С тобою священника не надо, Алеша… Ладно, полно… пойду попробую уговорить этого упрямца лечь.

Перед этим вечером, перед этим разговором произошли события, которые едва не перевернули вверх дном всю жизнь в «доме каменщика», и то, что тогда случилось, до сих пор помнилось слишком ясно…

Началось с Итальянской оперы…

Никогда еще петербургское образованное общество не осаждало так Итальянскую оперу, как осенью восемьсот тридцать восьмого года. Ложи были раскуплены на весь сезон еще с весны, цены на билеты поднялись до немыслимых размеров.

Этой осенью Петербург посетила звезда, вернее сказать, комета, потому что сверкающий полет этого светила по самым знаменитым европейским сценам повсюду оставлял искрящийся след; и газеты встречали и провожали это чудо целым фейерверком восторгов, целым букетом умопомрачительных эпитетов.

В российскую столицу впервые и на целых четыре месяца приехал Джанкарло Чинкуэтти, «великий Чинкуэтти», итальянский тенор, от которого вот уже почти двадцать лет Европа сходила с ума…

Элиза героически молчала об этом событии все лето, но когда в августе весь город изукрасился афишами с именем прославленного маэстро, она не выдержала.