|
— Шестнадцати лет мадемуазель Пирогову отец ее выдал замуж за сына своего друга, за полковника Суворова… И надо же, через две недели после свадьбы полковник упал с лошади и разбился насмерть! Правда, говорят, вдова не слишком убивалась: она едва ли шла под венец по велению души, ей отец велел, а отца она обожала. Тем не менее, траур она носила полгода. А после родители ее повезли в Италию, чтобы развеять… ну, понимаете… И вот в Италии-то она и увидела маэстро Чинкуэтти. Увидела и услышала. И представьте, он произвел на нее такое впечатление, что она забыла обо всем на свете… С тех пор им только и бредила. Три года спустя умер ее отец, кое-что ей с матушкой оставив, и мадам Суворова стала ездить за маэстро Чинкуэтти по всему свету. Она и до того раза три еще ездила в Италию, а теперь, где он — там и она. Поговаривают, что они давно познакомились, мсье Чинкуэтти и эта любительница приключений. В обществе о ней немало говорили нелестного, но в сущности, никто не может сказать, насколько далеко зашли ее отношения с маэстро. А так как она все же родственница Василия Петровича, то высказываться о ней резко многие опасаются, тем более и у нее характер — сущий перец.
— Удивительная история! — проговорила в задумчивости Элиза, осторожно бросая взгляд в сторону ложи, где сидела госпожа Суворова. Та в это время небрежно откинулась на спинку кресла и, раскрыв свой веер, обмахивалась им, спокойно и равнодушно обводя глазами зал. Теперь с ее лица сошло напряжение, но на щеках еще ярче разгорелся румянец, будто внутренний жар искал выхода. — Да-а, история удивительная! — проговорил Огюст, ожидавший услышать что-то необычное, но все равно изумленный. — Выходит, она богата, раз столько путешествует? — У нее есть маленькое имение, — ответила госпожа Невзорова. — Не знаю уж, сколько оно приносит дохода… В Петербурге она снимает квартиру, дома не имеет, да ведь она здесь почти что и не живет. Мать ее тоже не так давно умерла, стало быть, ей досталось еще одно небольшое наследство. В общем, нет, богатой ее не назовешь. Но ведь она тратится только на свои путешествия да на цветы для мсье тенора. Вот увидите, ему и сегодня от нее обязательно вынесут корзину… У нее почти нет драгоценностей. Говорят, гардероб ее очень невелик. В имении она держит только верховую лошадь. Обожает ездить верхом, да притом, говорят, в мужском костюме. В деревне, конечно, не в городе же… И еще, говорят, она купается весной, уже в мае, а потом до ноября… Страннейшая особа… — Красивая женщина может себе позволить странности, тем более, если она любит, — заметила спокойно Элиза. — Вы тоже находите ее красивой? — оживилась Екатерина Марковна. — Многие дамы такого же мнения. Но ведь она грубовата… Ее бабка, мать ее матери, приехала из Константинополя. Она крещеная была, но по крови, говорят, мавританка или, прости господи, еврейка!
— Восточная кровь! — усмехнулся Монферран. — Да… странности женщина себе позволить, наверное, может, Лиз, но странности этой дамы не женские. Она ведет себя, господи помилуй, как влюбленный мужчина! С этими словами он, не выдержав, выхватил из кармана свой лорнет и нацелил его на госпожу Суворову. Он ожидал, всмотревшись, заметить явные признаки развращенности, которых, по его мнению, не могло не быть в лице этой женщины, так откровенно презиравшей условности, сковывающие женщин ее сословия и обязательные для них… Но вместо этого лицо Ирины Николаевны показалось ему сквозь стекла лорнета мягче и нежнее, а взгляд ее, издали такой холодный, оказался усталым и потерянным. — Значит, ездит по всей Европе? — прошептал он, удивляясь все больше. — И… давно? — Пятнадцать лет, — с готовностью сообщила госпожа Невзорова. |
