— Помню, — голос Элизы вдруг дрогнул. — «Тени Тартара вышли на поверхность. Ламии и эмпусы рыщут во тьме в поисках жертв…» Видишь, а ты говорил мне, что они все передохли в своем Тартаре… Вот ведь и сейчас бродят среди метели!

— И воруют шубы! — усмехнулся Огюст. — Занятие не для ламий! Люди опаснее, но я не боюсь и людей.

— Ты никого не боишься, Анри! — улыбнулась Элиза. — Я-то знаю.

Он опять посмотрел на нее серьезно и пристально и покачал головой:

— Нет, Лиз. Есть еще Бог, и вот его я боюсь… Знаю, что наступит минута, когда все лишнее, все суетное, пустое провалится в бездну и останется главное — суть, то, чем жил, что есть я, истинный я. И мне придется посмотреть ему в лицо и узнать о себе всю правду.

— И она тебя страшит? — удивленно произнесла Элиза.

— Иногда нет. Иногда да… — он привстал, на его щеках проступил румянец. — Кто знает, каким будет мое отражение в Боге?

— Таким же, как в творчестве, — твердо сказала она.

— Творчество еще не закончено! — воскликнул Огюст. — Но я знаю еще одно зеркало, в котором я — это я.

Лицо Элизы при этих словах тоже залила краска.

— Какое же это зеркало? — тихо спросила она.

— Твоя любовь.

Она рванулась к нему, обняла, и он с жадностью умирающего от жажды прижался губами к ее губам. Потом, прервав долгий поцелуй, откинулся на подушку и прошептал:

— Ты ведь любишь меня, Элиза? Любишь, как прежде?

— О, дорогой мой, да, да, да!

И, расплакавшись, она зарылась лицом в изголовье постели.

XVIII

«Прошел восемьсот сороковой год. Прошел уже наполовину и сумасшедший восемьсот сорок первый…

Почему люди говорят «проходит время»? Странное выражение, а ведь оно есть во многих языках… Как может пройти то, что существует вечно? Скорее, это мы проходим сквозь него, через него, минуем вечность времени, дабы в награду (или в наказание) обрести свою…

Непонятная мысль. Откуда она, и зачем я записал ее?

Сейчас весна. Май 1841 года. В России я двадцать пять лет. Знаю ли я теперь, что привело меня сюда? Могу ли до конца самому себе ответить на этот вопрос, который так долго вызывал в душе моей недоумение?

Я покинул Францию не из страха и не от обиды, что не был оценен, я ведь ничего и не сделал для этого. Я приехал в Россию не только и не столько для себя… Просто она меня позвала. Теперь я это понимаю. Она позвала меня, как звала многих таких, как я, ищущих себя в бесконечности времени. Ей нужны мои мысли, моя вера, мой талант; она, как бесконечное поле, засеянное лишь на две трети, распаханное могучей рукою, ждущее семян.

Вот уже свыше столетия мы, сеятели, зодчие и художники Европы, приезжаем сюда ради своей славы и остаемся ради города, который строим. Каждый, осознавший себя здесь большим или великим мастером, осознает и свою неразрывность с этим каменным чудом, в котором мы все год за годом, десятилетие за десятилетием воплощаем свою мечту о совершенстве…

Мне было трудно, мне было плохо в этой стране. Нелегко далась мне моя слава, ее омрачали и чужая зависть, и моя собственная заносчивость. Иногда я чувствовал себя здесь чужим и мне казалось, что Россия — жестокая мачеха, умеющая лишь взять то, что ей приносят, и не отдать за это тепла и любви. Когда три года назад сгорел Зимний дворец и я вновь испытал гонения и несправедливые нападки, моя душа рвалась прочь отсюда, я собирался уехать назад во Францию. Собирался. И не смог. Я не могу больше без России, без Санкт-Петербурга, без города, который я строю, чудо-города, которому я принадлежу, который принадлежит мне.