— Ого! Какой стал тяжелый! Пока меня не было, ты вырос в два раза.

— В три! — закричал Миша, болтая ногами и украдкой показывая язык сестре, обиженно застывшей на пороге. — Это Елена в два… А наша маленькая сестренка Сабинушка, знаете, как растет! Знаете? Вот вы приехали месяц назад, она была вот такая, а сейчас уже в-о-от такая!

Он развел ручонки в стороны, покачнулся на плече у Монферрана и, ойкнув, обеими руками обвил его шею.

— Про сестренку говоришь, а сам сейчас разбудил ее, — подала голос с порога Елена. — Скажите ему, Август Августович, чтоб он не шумел, когда малютка уже спит.

— И вам обоим уже пора спать! — заметил, глянув на часы, Монферран. — Что это такое, в самом деле? Да где же ваша матушка, что позволяет вам в такое время бегать по дому, а?

— Вы матушку с батюшкой сами давеча в театр отпустили, — напомнила Елена. — С Сабиной сидит Варвара, а я присматриваю за Мишей. Только он меня не слушается…

Во время отъезда архитектора в «доме каменщика» произошло важное событие: у Анны родилась дочь. Ее не крестили, ожидая возвращения Алексея, который, вернувшись, был приятно изумлен: письмо Анны с известием о рождении дочери не догнало управляющего во Франции, и он узнал об этом, лишь переступив порог особнячка на Мойке. По всеобщему соглашению новорожденную назвали Сабиной в честь ее умершей бабки.

Покуда Монферран урезонивал расшалившегося Мишу, за окнами дома протарахтела карета, потом цоканье подков и скрип колес разом смолкли, и снизу донесся пронзительный звон дверного колокольчика.

— Кому бы это быть в такую пору? — удивленно проговорила Элиза. — Если бы Алеша с Аней вернулись, так они бы звонить не стали, да и рано еще…

Архитектор опустил на пол Мишутку и подвел его к сестре:

— Ну-ка, Элен, уложи его спать. Кто-то явился по делу, не иначе, а вы тут бегаете… Что люди подумают?

Миша захныкал, Елена обиженно поджала губки, но ослушаться ни тот ни другая не посмели.

Снизу послышались голоса, потом в гостиную вошел запыхавшийся привратник и доложил:

— Там к вашей милости господин Витали.

— Главный скульптор! Вот это визит… Что такое могло случиться, что его принесло на ночь глядя?!

И с этими словами Монферран, не дожидаясь появления визитера, сам бросился к бронзовой лестнице.

Навстречу ему уже поднимался, держа в руках трость и цилиндр, небольшого роста полный господин лет сорока пяти, с добродушным круглым лицом, подвижный, несмотря на легкую одышку и растущее брюшко. Это был скульптор Витали. Два года назад он приехал из Москвы по приглашению Комиссии построения и выполнял на строительстве основные скульптурные работы. Монферран знал его давно (когда-то их познакомили в Москве) и доверял ему. Но он был уверен и в том, что из-за пустяка Витали ни за что не примчался бы к нему без малого в десять часов вечера…

— Добрый вечер, Иван Петрович. С чем пожаловали? — бесцеремонно хватая его за руку, воскликнул архитектор.

— Простите меня, Август Августович, что поздно так… — выдохнул скульптор, останавливаясь на верхней ступеньке и растерянно оглядываясь, как обыкновенно делал, хотя приходил сюда чуть не каждую неделю, а то и по два раза в неделю. — Простите, но… но… я только что от Берда, из литейных мастерских. Мне там передали такое, что я поневоле тотчас к вам кинулся…

— С барельефами что-то? — Огюст побледнел.

Ему тотчас представились одно за другим несколько возможных несчастий. Как раз сейчас в мастерских Берда начиналась отливка первого из четырех грандиозных барельефов, которыми он собирался украсить фронтоны собора.