— Николай Михайлович! — прошептал Огюст, замирая перед этим видением и еще не решаясь окончательно узнать Алексеева.

Профессор между тем, увидев главного архитектора, воздел кверху руки со сжатыми кулаками и, сплевывая белую жижу, прохрипел:

— Вы мне ответите за это, Монферран! Вы что же, убить меня решили?! Какой мерзавец убрал опоры из-под лесов?! Я не ангел и не птица, чтобы летать с такой высоты! Хорошо еще, что не до самого карниза поднялся!

— Хорошо, что чан с гипсом стоял под лесами! — пробасил из темноты кто-то из рабочих. — А господин главный архитектор тут и ни при чем, мы сами виноваты.

— Мне плевать, кто виноват! — бушевал Алексеев. — Что я, мальчишка, чтобы меня купали в гипсе, как дурака? Я буду жаловаться! И имейте в виду, мсье: у меня испорчена енотовая шуба, фрак, разбиты очки и сломана трость. Да, и часы потеряны…

— Но вы целы? — с трудом выталкивая из горла горячий комок воздуха, спросил Огюст.

— Исключительно чудом! Чудом, слышите! — прорычал профессор.

Монферран охнул и, придерживаясь рукой за балюстраду, осел на порфировые ступени иконостаса.

— Август Августович! — испуганно закричал подскочивший сзади Егор Демин и тут же, забыв всякое почтение, наскочил на Алексеева: — Вы что ж это тут орете?! Как вам только не стыдно?! Сами-то зачем полезли на леса? Велено было никому не работать.

— Я об этом ничего не слышал, — уже спокойнее, начиная приходить в себя, воскликнул художник. — С утра не мог, вот вечером и пришел. Я хотел посмотреть, не трескается ли опять эта проклятая грунтовка. И вдруг… Послушайте, сударь вы мой (это относилось уже только к Монферрану), да что с вами такое, в самом деле! Я же невредим. И почему вы в одном мундире?

— Потому что с вами тут и нагишом из дому выскочишь! — зло проговорил Алексей, опуская на плечи хозяина шубу. — Лезут куда не надо… И вы тут, братцы, тоже смудрили… — он покосился на мраморщиков. — Напились на даровое…

— Напились?! — ахнул профессор. — Что я слышу?! До сих пор по всему Петербургу ходят легенды, что рабочие не пьют на строительстве у господина Монферрана по причине исключительной его строгости и нетерпения к пьянству. И вдруг…

— Да праздник сегодня у нас! — взревел вдруг Алексей. — Неужели не знаете?!

— Какой праздник? — растерянно спросил Алексеев.

— День рождения Августа Августовича, — сообщил Карлони, к этому времени успевший отдышаться после гонки через площадь.

— У вас день рождения, сударь? — в голосе профессора прозвучало смущение. — Позвольте же вас поздравить…

— Спасибо, — ответил, усмехаясь, Огюст и напряг руку, лежавшую на балюстраде, чтобы оторваться от холодного порфира и встать, но у него внутри все дрожало, и колени не разгибались. — Все ваши убытки, господин профессор, будут вам возмещены, поверьте.

— Пустое! — Алексеев, уже совсем отойдя от испуга, теперь сожалел о недавнем. — Наверное, шубу-то можно отчистить. Позвольте только послать кого-нибудь из ваших людей ко мне на квартиру за одеждой, да заодно и позвать извозчика: я же так не могу на улицу выйти — городовой заберет.

Последствием происшедшего явилась новая шутка, через несколько дней придуманная студентами Академии. Студенты прозвали профессора Алексеева «святым Исаакием Доломальским» за то, что он доломал леса и едва не был утоплен в чане с гипсом, но счастливо извлечен оттуда по воле всевышнего и благодаря расторопности «чумазых ангелов господина Монферрана…».