— Огюст, но ведь я был талантлив? Был? Скажи! Ты же помнишь!

— Конечно, — искренно, от всего сердца воскликнул Монферран. — Я был уверен, что ты талантливее меня.

— И куда же я дел это?! — горестно простонал Антуан. — Зачем я продал душу дьяволу, стал завидовать тебе? Ведь я тебя оболгал тогда из одной зависти, Огюст! Из одной зависти, хотя и думал, что все сложнее в тысячу раз. Все посредственности утешаются этим. Понимаешь? Нет, ты не поймешь! Где тебе знать, что такое ненависть посредственности к гению?

— Какая же ты посредственность? — сердито пожал плечами Огюст. — И то, что ты наврал там, вся эта болтовня насчет школы архитектуры и насчет ордена мне не могла повредить. Я легко доказал, что у меня есть образование и есть орден. Но для чего ты так пнул меня с проектом? Зачем?

— Затем, что он меня взбесил! — вскрикнул Антуан и наконец закашлялся и, кашляя, продолжал говорить: — Где тебе понять мои чувства, мое неприятие дерзости и упрямства! Ты не знал и не знаешь сомнений. В тридцать лет, не научившись толком делать расчет купола, ты покусился на славу Микеланджело! Ты захотел создать памятник века! И создал! Черт бы тебя побрал!

— Еще не совсем, — спокойно возразил Огюст. — Он не закончен.

— Но будет закончен, — глаза Антуана опять сверкнули, и он с детским изумлением и восхищением посмотрел на золотой купол. — Когда приблизительно ты закончишь? Я так хочу дождаться его освящения!

— Дождешься. Через семь лет он будет освящен.

— В пятьдесят восьмом году? Откуда ты знаешь так точно?

— Знаю, — усмехнулся Огюст. — На сей раз, я рассчитал без ошибок, Модюи.

Старик сильнее поник на свою палку и вздохнул:

— Неужели ты не можешь до сих пор простить?

Монферран пожал плечами:

— Но ты не просишь прощения. И я не могу понять, Антуан. В юности, в ранней молодости, в самые лучшие годы, ты был моим другом. В самое трудное время, когда я задыхался без поддержки и понимания, ты стал моим врагом. Теперь мы стары, жизнь почти позади. Кто ты теперь, Антуан Франсуа Модюи?

— Теперь? — тихо переспросил старик и, беспомощно щурясь, улыбнулся золотому куполу. — Теперь я побежденный.

Огюст тряхнул головой, переложил трость из правой руки в левую и правую руку протянул Модюи:

— Прости меня, Антуан! У меня омерзительный характер, я так и не научился великодушию, а ведь оно может понадобиться и мне самому. Забудем то, что было тридцать лет назад, вспомним нашу юность. Прости меня!

— Огюст!

Модюи прямо-таки вцепился в его руку, явно боясь, что он, опомнившись, отдернет ее. Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, будто сорок лет друг друга не видели, потом вдруг одновременно рассмеялись счастливым смехом облегчения и стремительно обнялись.

— А теперь, — пять минут спустя предложил Монферран, — идем ко мне. Вон мой дом, видишь? Как раз успеем к обеду.

— Нет, нет, — Антуан покачал головой. — Нет, Огюст, не пойду. Извини, не могу… не хочу, чтобы Элиза увидела меня таким… Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Огюст. — Так ты все-таки любил ее?

— Любил, — подтвердил Модюи, — но не так, как ты… Да разве я что-нибудь в жизни умел делать, как ты? Идем лучше ко мне, это тоже близко. Моя квартира недурна, и повар отменно готовит. Я, кстати, остался верен французской кухне. Право, идем. Или ты боишься, что я тебя отравлю, как Сальери Моцарта?

Огюст махнул рукой:

— Ты все же не в себе, Тони.