— А ну его, неинтересно. Может, покатаемся на карусели?

И все отправились. Карусель напоминала залитый светом город посреди темного леса, частокол никелированных шестов, между которыми кишмя кишели зебры, кони, жирафы, зубры, верблюды, стремящиеся вверх или вниз, у некоторых шеи изогнуты дугой над платформой, другие остановлены в прыжке или беге и застыли, словно в безнадежном ожидании седоков. Бруно тоже застыл, не в состоянии отвести от карусели восхищенных глаз даже для того, чтобы взглянуть на Мириам, с трепетом внимая музыке, которая обещала: вот–вот все придет в движение. Он ощущал, что сейчас должно повториться какое–то давнее восхитительное детское переживание, которое оживили и привели на грань воспоминания сиплые глухие звуки парового органа — каллиопы, — прошитые струнным аккомпанементом и перебиваемые громом ударных.

Гуляющие выбирали себе зверей. А Мириам и ее дружки снова принялись за жратву, причем Мириам угощалась воздушной кукурузой из пачки, которую держал для нее Дик. Свинья! Бруно тоже проголодался. Он купил себе сосиску, а когда снова посмотрел в их сторону, они уже поднялись на платформу. Он нашарил мелочь и побежал. Он выбрал того коня, какого хотел, — ярко–синего, с задранной головой и открытой пастью; и — надо же так повезти! — Мириам и ее приятели пробрались между шестов вплотную к нему. Мириам и Дик оседлали жирафу и коня прямо перед ним. Сегодня ему сопутствует удача! Сегодня ему бы сидеть за игорным столом!

Но преодолел — та–та–дум.

Тот липучий припев — та–та–дум.

Он начнет — БУМ! бег марафонский — БУМ!

Бруно любил эту песню, и мама тоже любила. Музыка заставила его втянуть живот и сесть в седле по–военному. Он весело сунул ноги в стремена. Что–то хлопнуло его по затылку, он угрожающе обернулся, но это просто двое каких–то парней устроили шуточную возню.

Они медленно тронулись под воинственную мелодию «Вашингтонского почтового марша». Выше, выше, выше взлетал он на своем коне, и ниже, ниже, ниже опускалась Мириам на своей жирафе. Мир за границами карусели расплылся в смутное пятно с прожилками света. Бруно зажал вожжи в одной руке, как его учили на уроках игры в поло, а в другой держал сосиску, от которой откусывал.

— Эге–ге–е–е–й! — заорал рыжий парень.

— Эге–ге–е–е–й! — заорал в ответ Бруно.

— Кейти, — Мириам наклонилась вперед, обхватив жирафу за шею, и ее серая юбка натянулась на круглых ягодицах, — видишь того парня в ковбойке?

Бруно поглядел и увидел парня в ковбойке. Бруно подумал, что тот немного похож на Гая, и, пока он об этом думал, он пропустил, что сказала о парне Мириам. В ярком освещении он заметил, что Мириам усыпана веснушками. В нем нарастала волна отвращения к ней, и ему уже расхотелось прикасаться к ее мягкой, влажной и жаркой плоти. Что ж, нож ведь у него при себе, а это чистый инструмент.

— Чистый инструмент! — ликующе выкрикнул Бруно, поскольку в этом гвалте его все равно нельзя было расслышать. Его конь находился у края платформы, а рядом, ближе к центру, располагалось двойное сиденье в виде лебедей, которое осталось незанятым. Бруно плюнул на сиденье. Он вышвырнул остатки сосиски и вытер измазанные горчицей пальцы о конскую гриву.

— «Наш Кейси пошел с рыжеватой блондинкой, оркестр сыграет им ва–а–альс», — страстно затянул кавалер Мириам.

Все подхватили, в том числе и Бруно. Пела вся карусель. Эх, если б у них было что выпить! Всем бы не мешало выпить!

— «Он так нализался, что чуть не взорвался, — ревел Бруно, едва не срывая глотку, — а крошка от страха трясла–а–сь».