— Дальше, дальше, Фекла, рассказывай.

— А дальше, после обедни в Чудове, государь с двумя патриархами, что там служили, — с Макарием Антиохийским да с нашим Московским по переходам на подворье перешли. Там в трапезе и отпевание совершили.

— Как в трапезе? Почему не в храме? Не путаешь ли, Фекла?

— Нетути, Марфа Алексеевна, нетути. Непоместимо в храме-то патриархам было. Сама посчитай, сколько у них сослужащих — тут бы собору едва бы хватило. А уж дальше покойника митрополит Сарский со властями и бояре к церкви Николы Столпа проводили. Тут и певчие государевы были, и патриаршьи все станицы. Что народу собралось — море, истинное море! Да чинно все так, стройно: душа радуется.

— Марфушка, а почему деду церковь приходскую выбрали? На подворье Троицком, аль в самом Чудове места не нашлось?

— А ты меня, царевна Софья Алексеевна, спроси. Феклушка, она все знает. Для того, царевна, что положили великого боярина рядом с родителями его.

— Нешто он того хотел?

— Что теперь-то, сестрица, дознаваться. Ничего мы с тобой, Софьюшка, не изменим, разве что себя измучим.

1 сентября (1674), на Новогодие объявлен народу царем Алексеем Михайловичем наследник его царевич Федор Алексеевич.

— Господи, ровно камень с сердца свалился! То-то радость, Марфушка, то-то радость! Наконец-то братец-царевич наследником объявлен. Чай, молодая царица в тереме своем плачет-убивается: не быть ее сынку на российском престоле, не быть! Одного в толк не возьму, чего государь-батюшка так долго дожидался. Ведь четыре года наследника не объявлял.

— Не одна ты, Софьюшка, сомневалась. Иной раз раздумаешься, белому свету не рад. И то правда, в возраст еще братец не вступал, так ведь и нынче ему всего-навсего тринадцать годков стукнуло. Молодешенек еще наш Федор Алексеевич.

— И не говори, Марфушка, не так просто дело было. Сомневался государь-батюшка, не иначе сомневался. А уж как Петр Алексеевич на свет появился, совсем у меня руки опустились. Думала, их взяла. Государь свое слово скажет, как с ним потом спорить будешь.

— Отец Симеон…

— Видалась ты с ним?

— Так уж вышло. Отец Симеон сказывал, владыка Иоаким свое слово сказал, государь-батюшка на его доводы-то и склонился.

— Я уж и то подумала, на Никона не похож ли.

— Нравом, что ли?

— Откуда мне нрав-то его знать, а люди, сама знаешь, и соврать могут. Другое у меня — порядок навел в хозяйстве. Без году неделя на престоле-то патриаршьем, а уже дань единую в епархиях установил и собирать ее подьячим запретил — только поповским старостам. Чтоб злоупотреблений каких не было, чтобы добро церковное в мирские карманы не утекало. Старопечатные книги будто бы отбирать у попов задумал, а заместо них исправленные раздавать, а коли кто спорить станет, тех гражданским судом судить со всяческою строгостию.

— И за старую веру, отец Симеон, говорил тоже.

— Государь-батюшка согласился?

— Поди, они с преосвященным еще до избрания его обо всем дотолковались.

— Э, Марфушка, до власти и со властью — песни разные. Мало ты видала наших боярынь: мужу чин, так и она, как на дрожжах, растет, себя не помнит. А владыка человек военный, и в гражданской службе был, и в рейтарах послужил. Государь-батюшка сказывал, его еще под Смоленском приметил — отчаянный, себя никогда не жалел. Так воевода на него и показал. Вернулся в Москву — едва от горя не свихнулся: жена да детки моровой язвой ушли. Четверо их у него было. Другой бы, может, вдругорядь женился, дом устроил, а Иоаким — нет. В монахи пошел. С тех пор и подвизается.