Кому понадобилось дать ему в жены красивую и сумасбродную австрийскую кронпринцессу!

Она подчинила его себе, но габсбургская гордость мешала ей понять всю глубину и человечность потомка Святого Людовика, любившего заниматься слесарным делом.

Турнемин же всей душой благословлял спасительное для него увлечение короля. Нащупав в кармане ключи и перочинный нож, Жиль улыбнулся, представляя, как удивился бы жандармский офицер, узнав, что охраняет он не только узника, но и ключ (вернее, ключи) к его свободе.

Радость жизни, той жизни, от которой еще несколько часов назад он готов был отказаться, переполняла Жиля. Он испугался, что она захлестнет его, и постарался взять себя в руки. Король дал ему ключи и утром прикажет коменданту Бастилии перевести его в камеру башни Свободы, но все остальное Турнемин должен сделать сам. Ему еще предстоял головокружительный спуск по самодельной веревке — они с Понго должны успеть свить ее из всех простыней и одеял, какие найдутся в новой камере. Такая веревка будет, конечно, очень короткой, и в ров придется прыгать, а потом выбираться из него с другой стороны. И еще, раз король хочет сохранить побег в тайне, гарнизон крепости предупрежден не будет, и есть очень большая вероятность, что его могут подстрелить.

Но опасности не пугали, а лишь подзадоривали Жиля. Недаром Людовик XVI предложил ему такой сложный и опасный путь спасения, король знал цену этому мужественному человеку. «Не важно, что меня могут убить, важно, чтобы Понго остался невредимым», — так думал Турнемин, вспоминая слова короля о том, что за рвом их будет ждать человек и он поможет им спрятаться в городе.

Уже совсем рассвело, когда карета подъехала к старой крепости Карла V. Солнечные лучи играли на мрачных камнях большого двора Бастилии, поднимавшийся туман предвещал жару.

Тут жандармский офицер впервые открыл рот.

— Вот вы и домой приехали, сударь, — сказал он с мерзкой улыбкой, которую так хотелось стереть с его лица ударом кулака. Но у Турнемина были дела поважнее, он не собирался рисковать и из-за своей вспыльчивости оказаться не в камере под самой крышей, а в застенке в шести футах под землей. Да и враждебность жандармов к привилегированному положению королевских гвардейцев возникла не вчера. Видимо, этот простофиля тихо радовался, сопровождая в Бастилию такого арестанта.

Улыбка жандарма становилась все тщеславнее и наглее.

— Я рад, сударь, что оставляю вас здесь. Бастилия, конечно, не подарок, но, как говорится, что заслужил, то получай.

И, повернувшись спиной к заключенному, он учтиво приветствовал подошедшего к ним шевалье де Сен-Совера.

Вздохом облегчения встретил Понго возвращение хозяина, без слов было ясно, сколько волнений доставило ему длительное отсутствие Жиля. Он гладил покрывшиеся за ночь жесткой щетиной щеки, щупал руки и ноги.

— Успокойся! — рассмеялся Жиль. — Я цел и невредим. Меня не пытали. Я просто совершил небольшую прогулку…

Он подождал, пока дверь закроется, проверил, не подслушивает ли Гийо, приложил палец к губам и прошептал:

— Все нормально…

Тогда совершенно успокоившийся Понго вернулся в свой уголок у окна и снова затянул Песню Смерти. Турнемин хотел остановить его, но передумал, ведь они еще не выбрались из тюрьмы и смерть по-прежнему была к ним ближе, чем свобода. Предоставив индейцу упражняться в пении, Жиль опустился на кровать и почти сразу уснул.

В конце дня Турнемина разбудили, чтобы перевести в новую камеру.