Наступила странная, леденящая тишина. Потом Фрэнсис медленно произнес:

— Почему бы и нет? Думаю, сейчас он свободен. Это превосходная идея!

Элджи запыхтел и сказал:

— Как ты на это смотришь, Энн?

К его удивлению, Энн ответила:

— Мне надоел Лондон. Почему бы не попробовать, дорогой?

Так завертелось еще одно колесико необъятных механизмов рока.

И в этот же самый момент (служба в церкви Св. Иоанна задерживалась) Джон Джозеф увидел Маргарет Дэйви — женщину, которой он, казалось, был одержим всю жизнь. Маргарет садилась на свою любимую скамью. Она снова стала вдовой; с головы до ног она была облачена в черную тафту, голову украшала черная шляпка с перьями. Эта женщина оставалась такой же прекрасной, как всегда, хотя время оставило следы на ее щеках и в уголках глаз. Рядом с ней сидел мальчик лет десяти-одиннадцати, юный лорд Дэйви. Если верить сплетням, которые Джон Джозеф услышал в свое время от Мэри, отцом этого мальчика был кучер. Но если отец его и был низкого происхождения, то по ребенку это было совершенно незаметно. Мальчик гордо держал спину, смотрел прямо перед собой; шляпа его покоилась у него на коленях. Каждая черточка в нем так и дышала аристократизмом и отличным воспитанием. Это был восхитительный ребенок.

Джон Джозеф застыл, глядя на эту пару — свою бывшую любовницу и ее светловолосого сына. В этот момент он внезапно понял, ощутив ужасный холодный спазм в желудке, что все это время заблуждался. Он понял, что потратил двенадцать лет своей жизни на пустую грезу, что Маргарет для него ничего не значит — и никогда не значила. Похоть когда-то ослепила его, но он — дурак, болван, упрямец! — он никогда не любил се.

Он поднялся, чтобы присоединиться к поющим гимн, и ощутил странную слабость в коленях. Потом он обнаружил, что не способен испытывать какие-либо эмоции, что он — всего лишь пустая оболочка, тень человека, годная лишь на то, чтобы воевать да покупать ласки падших женщин. Здесь, в доме Господа, его душа была одинока. Он презирал себя, он проклинал свое упрямство за потраченные впустую годы… и тут Маргарет очень медленно повернула голову и взглянула на него.

Джон Джозеф так никогда и не понял, узнала ли она баритон, раздававшийся у нее за спиной, или просто интуитивно ощутила его присутствие. Так или иначе, они взглянули друг другу прямо в глаза и долго стояли так, позабыв обо всех приличиях и хороших манерах. Это был открытый, смелый взгляд.

Прошла целая вечность, за которую Джон Джозеф успел стать холодным, как сама смерть, и наконец Маргарет позволила себе слегка улыбнуться. Но он продолжал смотреть ей в глаза. Где же его ответная радость? Неужели сердце его настолько очерствело? В его голове завертелся миллион вопросов, когда он обнаружил, что ему безразлично, смеется она или хмурится, жива или мертва. Ощущая, что его руки и ноги стали совсем ватными, Джон Джозеф отвесил формальный поклон, повернулся и, сопровождаемый изумленными взорами прихожан, распевающих гимн, пошел прочь, не оглядываясь.

Он истратил свою жизнь на фальшивку. Он оказался не разумнее того помешанного императора, с которым играл в войну. Зная наверняка, что ему нужно предпринять, Джон Джозеф вскочил в кэб, все еще стоявший у церковных ворот, и велел отвезти его на станцию в Уокинг.

Теплым днем, сменившим апрельское утро, Горация шла со своей семьей обратно на Дьюк-стрит, едва прислушиваясь к беседе матери и отчима, обсуждавших с растущим энтузиазмом возможность приобретения особняка в Суррее, о проклятии которого некогда рассказывал ей Джон Джозеф. Но Горри была не в состоянии на чем-то сосредоточиться — ни на возбужденной дискуссии, ни на голубизне весеннего неба, ни на детишках, игравших в парке, ни на военных, блиставших ало-золотыми мундирами. Она могла думать только об одном вполне конкретном военном.