Горация покачала головой.

— Никогда не знаешь, чего ожидать от вас, цыган.

— Так и должно быть.

Горация задумчиво взглянула на него:

— Ты мне кое о чем напомнил, Джей. Кто твой отец? Его имя известно?

— О да, известно, — ответил Джей.

И с этими словами он взял флейту и заиграл такую веселую мелодию, что Горация подобрала юбки и стала танцевать в солнечном свете, словно жизнь только начиналась.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Горации даже не пришло в голову, что в письме могут оказаться хорошие новости. Оно лежало на серебряном подносе и с виду было вполне безобидным, но опытному глазу было заметно, что его писали в спешке и под влиянием сильного потрясения. Почерк Элджернона Хикса, обычно аккуратный и четкий, теперь стал похож на детские каракули, а в левом уголке конверта расплылось пятно, словно на бумагу капнула вода.

Горация разорвала конверт руками, позабыв о серебряном ножичке, который когда-то она вместе с Джоном Джозефом покупала в большом венском магазине, полном аромата горячего шоколада, доносившегося из соседнего кафе, и битком набитого куклами и музыкальными шкатулками.

Она достала письмо и прочла:

«Саттон. 1 августа, 1852. Мои драгоценные падчерицы!

Я пишу вам в крайней спешке и в ужасном состоянии. Моя возлюбленная супруга, ваша мать, вчера ночью почувствовала сильные боли в брюшной полости, и мы немедленно вызвали из Гилдфорда доктора Торна. Он поставил диагноз «воспаление стенки желудка» и отнесся к этому с некоторой серьезностью. Сегодня утром пришла сиделка Вудвэр — простая женщина, но доктор отзывался о ней с большим уважением, — и все же я просил бы вас, если вы любите свою семью, приехать как можно скорее. Ваша мать очень слаба, и я уверен, что присутствие дочерей окажет ей большую поддержку.

Я отправляю письмо Аннетте с этой же почтой, но боюсь, что семейные сложности не позволят ей приехать.

С уважением, ваш Элджернон Хикс».

Горация рухнула на стул и похолодела. Если отчим пишет в таких выражениях, то это значит, что графине действительно плохо: иначе милый старый Элджи не стал бы так пугать своих падчериц.

В мозгу Горации проносились мысли о матери. Она помнила ее прекрасной молодой женщиной, с волосами, уложенными в высокий греческий узел, когда она отправлялась на обед к Георгу IV; она помнила ее обезумевшей от горя в день смерти мужа, с воплями метающейся по спальне в Строберри Хилл; она помнила, как нежно любила мать Элджернона Хикса, когда выходила за него замуж. Горация думала о храбрости и хрупкости своей матери, о ее несгибаемой воле к жизни перед лицом стольких тяжелых испытаний. И вот — «воспаление стенки желудка». Какая страшная действительность скрыта за этими непонятными словами?

Распахнулась входная дверь, и на пороге появилась Ида Энн с Лули и Портером.

— Ах, дорогая, — сказала она, — у меня сейчас было такое приключение на цветочном рынке…

Она оборвала фразу, заметив испуганное выражение лица Горации.

— Что случилось? — тон ее резко изменился. — В чем дело?

— Мама, — ответила Горация. — Она серьезно больна.

— О, Небо!

Ида Энн тяжело опустилась на стул, и в комнате повисла напряженная тишина. Потом она спросила:

— Это не из-за меня?

— Ну как это может быть из-за тебя? — ответила Горация. — У нее боли в желудке.

— Да, но это может быть из-за волнений. Она так расстроилась, когда я переехала жить к тебе.

Снова наступила тишина. Сестры думали о письме, которое графиня прислала Иде Энн четыре месяца назад.

«Имея двух незамужних дочерей, мне тяжело лишиться их общества на закате моих дней, — говорилось в этом письме.