— Ба! — своим грубым и тяжелым голосом ответил брат Мердок, — это не беда. В следующий раз пригласите нас.

Сидя уже в коляске, под спущенным верхом, Аннабель расхохоталась.

— Слышали, что сказал этот дурак? — с неудовольствием спросил Гуинетт, как только коляска тронулась.

— Да, — все еще смеясь, сказала она. — Человек этот ловко скрывает, что он шутник.

И она изо всех сил прижалась к пастору. На этот раз он не оттолкнул ее.

Совершенно равнодушные к дороге, избранной их кучером, позволяли они увозить себя.

Слышалось пение ручейков, такое сильное, что порою оно заглушало даже стук колес.

Гуинетт осторожно высвободился из ее объятий. Коляска остановилась.

— Мы приехали, дорогая.

Оба они стояли теперь на дороге у какого-то черного дома. Коляска уехала.

Аннабель овладела продолжительная дрожь. Она схватила пастора за руку.

— Приехали, — пробормотала она. — Приехали! Но я не узнаю сада. Где мы?

Он открыл портал. Она ощупью, в темноте, следовала за ним.

Он открыл дверь. Теперь они подымались по темной лестнице.

— Где мы? Где мы? — повторяла она.

Она почувствовала его губы около своего уха. Он ей шептал:

— Где мы, моя возлюбленная? В доме, более достойном служить убежищем для нашей любви, чем твоя пышная вилла.

Коридор. Еще дверь, которая отпирается и которую запирают. Лампа, которую зажигают. Глазам представилась большая пустая комната.

Пастор стоял посередине этой комнаты. Он снял свое пальто, смотрел на Аннабель и с любовью раскрывал перед ней свои объятия.

Она бросилась к нему, прижалась, вся дрожала.

— Возлюбленный мой, возлюбленный мой, где же мы?

Все улыбаясь и не отвечая, притянул он ее к себе. Он снял с нее верхнее платье и обувь, тщательно сложил их на стуле в головах огромной белой кровати, блестевшей на плитах этой таинственной комнаты.

— Где мы? — еще раз попробовала она спросить. — Ах, да не все ли равно! С тобою, любимый мой, с тобою.

Она отдалась. Он сильно сжал ее в объятиях. Она не думала больше ни о каких расспросах.

Она не испугалась. Наоборот. Сначала даже почувствовала себя счастливой от этого. Натянув одеяло, потому что в комнате было холодно, она съежилась в своем теплом оцепенении.

Но скоро она почувствовала, что ей нельзя долго так оставаться. Ею овладело какое-то странное, неприятное чувство. Она стала доискиваться причины его и нашла — то был окружавший ее покой, абсолютное отсутствие шума. Все как-то странно-молчаливо было в этом доме.

Аннабель поднялась. В одной рубашке подошла к двери и открыла ее. Очень светлый, как и комната, коридор вел к лестнице. Она задрожала от охватившего ее порыва ледяного ветра. Она заперла дверь; затем, накинув на плечи большой плащ, в который куталась накануне, принялась более подробно изучать помещение, в котором находилась.

Она начала с окна, занавешенного жесткими белыми занавесками, по которым струилось бледное солнце. Попробовала раскрыть его, но напрасно: задвижка, хотя и новая, была заржавлена. Тогда Аннабель стерла рукой со стекла пар и всмотрелась.

То, что она увидела, было все очень обыкновенно. Комната находилась в первом этаже. Внизу был огород, обнесенный кирпичного стеною в 8 футов высоты. Над нею в ярком небе горы Уосеч вытягивали в виде зубьев пилы свои розовые вершины, на которых лежал выпавший за ночь снег. Утешительно сверкало солнце.

Зелень огорода была покрыта сероватым, отливавшим всеми цветами радуги льдом. В середине выделялся четырехугольный участок темной земли. Женщина, согнувшись, раскапывала его. Она вытаскивала из земли картофель, и бросала его в корзину.