Мэдди спрятала записку в свой кошелек, чтобы впоследствии сравнить почерк, которым она была написана, с почерком Кристи. У нее вновь разболелась голова. Она больная женщина, и ей противопоказаны такие потрясения. Ей противопоказана такая жизнь. Она должна что-то сделать. Но сейчас ей совсем не до того.

Мэдди выпила три таблетки и поднялась наверх, унося с собой ящик и коробочку с презервативами. Она спрягала улики под свою кровать, чтобы они не попались на глаза Эм, потом забралась под одеяло, свернулась калачиком и забылась тяжелым сном.

Мэл и Эм устроились перед экраном, прихватив с собой большие тарелки с маникотти и миски с хлебом и чесночным соусом.

— Как дела у твоей мамы? — спросила Мэл.

По телевизору в который уже раз крутили «Отважную эскадрилью». Фильм этот им изрядно надоел, и девочки даже не притворялись, будто смотрят на экран.

— Говорит, ей лучше. — Эм внимательно пригляделась к маникотти и осторожно попробовала. Макароны были хороши. — Вчера у нее такие глаза были — я думала, она вот-вот заплачет. — Эм нацепила на вилку еще макарон и принялась жевать, соображая, о чем говорить дальше. — Вчера мои папа с мамой поссорились, — наконец сообщила она. — Взаправду, до-настоящему.

Глаза Мал расширились:

— Шутишь!

— Вовсе нет. Они ругались, как будто сошли с ума. — Эм повернулась к подруге, сдерживая слезы. — Они ненавидят друг друга. Папа отвез меня к вам, а мама осталась одна. Какой ужас.

— Чего же ты вчера молчала? Почему не рассказала мне? — В голосе Мэл послышалось необычное для нее напряжение.

— Я не могла, — сказала Эм. — Это такой кошмар. Твои предки тоже то и дело собачатся, но они ссорятся понарошку, а мои по-настоящему. Я не хотела вспоминать об этом. Сегодня мама такая тихая, а папу я и вовсе не видела. Не нравится мне все это, Мэл.

Казалось, Мэл не знает, что сказать и что делать дальше. Эм даже удивилась: на ее памяти Мэл никогда не лезла за словом в карман.

— Это еще не все, — наконец произнесла Мэл.

— О чем ты? — спросила Эм, чувствуя, как сжимается ее горло.

Мэл сглотнула и заерзала на диване.

— Моя мама здорово рассердилась на твоего папу, — сообщила она. — Сегодня утром я подслушала по телефону, как она орала на него.

Эм откинулась на спинку.

— Откуда тебе знать, что это был он?

— Потому что мама выкрикивала его имя. — На Мэл было жалко смотреть. — Мне страшно, Эм. Мама сказала, что убьет твоего папу, если он проболтается.

— Насчет чего?

— Не знаю. — Мэл вновь принялась за еду, стараясь принять беззаботный вид, но Эм видела, что подруге не до шуток. — А потом начался настоящий кошмар. Когда мама повесила трубку, пришел папа и спросил, с кем она разговаривала. Мама сказала, с бабушкой. — Мэл на минуту стиснула губы, потом продолжала: — Мама солгала. И они поссорились. По-настоящему. Сначала они злобно перешептывались, потом мама ударила кулаком по столу, а папа ушел и хлопнул дверью. — Мэл замолчала и проглотила застрявший в горле комок. — А когда папа ушел, мама расплакалась, а ведь она никогда не плачет. Это было страшно. Я даже не хочу об этом говорить. Хочу, чтобы все это быстрее закончилось.

— Боюсь, просто так все это не закончится, — отозвалась Эм, вспоминая, как ее родители стояли вчера во дворе, какое лицо было у мамы и как она прижимала к груди кулаки.