Йонг поняла, что уже давно плачет, слёзы растапливают тонкие дорожки сквозь испарину на щеках.

Нагиль выдохнул, ледяное дыхание опалило колени Йонг, уже промокшие от воды, стекающей с его плеч и волос. Она не смела двигаться, не смела дышать, вся застыла, боясь пошевелиться.

– Ты говорила, тебе нравятся красивые туфли, – сказал он вдруг, и эти слова выбили её из тела окончательно. Что?.. Какие… – Ты называла их как-то. Джичу? Во всех городах, где я был, я не нашёл таких, но видел торговцев у домов знати, что продавали танхэ.

Йонг медленно втянула носом горячий воздух купальни, пропахший травами, и сливовым деревом, и золой, оседающей на лёгких, точно иней.

– Я купил одни в Хансоне, – продолжал Нагиль, не поднимая головы, – ярко-красные, с вышивкой. Красивые. Потом увидел ещё красивее и купил их. И в каждом городе, где я был, меня несло на рынок в обход дворцовых стен, пока меня ждали, и покупал тебе танхэ, ханбок или пинё. Ты говорила, что не любишь их, они втыкаются в голову, и волосы потом болят, я помню. Но я смотрел, как знатные дамы покупают украшения, и думал, что тебе такие тоже захочется.

Он оторвал лоб от коленей Йонг, поднял, наконец, голову и посмотрел на неё так пронзительно, так жестоко – прямо в глубь её глаз, прямо в сердце, что то на долгое мгновение просто остановилось.

– Минджа, я не думал, что ты вернёшься, – сказал Нагиль. – Но у меня в казарме два сундука вещей, которые никто, кроме тебя, не наденет.

Йонг всхлипнула, почти зарыдала, и, наконец, обняла его обеими руками за плечи, спрятала лицо в сгибе его шеи, прожигая слезами ледяную кожу.

* * *

Нагиль попросил её подождать снаружи, и Йонг сидела, подпирая спиной стенку рядом с дверью в купальню, уткнувшись горячим лбом в колени. Кажется, ей нужно было сменить мокрый ханбок, и она даже представляла, что найдёт его в спальных покоях, где-нибудь в сундуках, но не могла встать и уйти, теряя время на бессмысленные действия.

Сердце всё не успокаивалось, кровь стучала в ушах, кружилась голова. Когда дверь купальни открылась, Йонг успела искусать губы так, что те распухли, и Нагиль, взглянув на неё, тут же отвёл взгляд.

– Пойдём, – сказал он и протянул руку. Как прежде. Йонг вложила свою ладонь в его привычным движением и позволила вести себя по коридорам, ступая осторожно и тихо, боясь, что в её мир, окутанный сейчас тишиной и льдом, прорвутся незваные гости.

Нагиль привёл её в свои покои, пропустил вперёд перед дверью, исписанной с внутренней стороны уверенной рукой Лан. Символы Дракона, Феникса, Единорога, Тигра и Черепахи украшали бумажные ширмы, расставленные вдоль стен, под потолками висели талисманы с камнями, которые слабо качались на коротких и длинных шнурах от задувающего из открытого окна ветра. Нагиль закрыл его, перед этим выглянув во двор, и постоял спиной к Йонг, давая ей время освоиться.

Комната была больше, чем те, что она видела во дворце, стояло два стола, один у окна, другой в центре, а дальше, на возвышении за деревянными колоннами, исписанными чертами-яо, скрывались в темноте сундуки и разложенный у стены футон. Йонг прошла к столу у окна, заваленному клинками, кинжалами и картами, провела по ним пальцами. Всё было таким знакомым, таким понятным её взгляду, что снова захотелось плакать. Йонг сглотнула, получилось громко, и Нагиль повернулся к ней.

– Ты голодна? Я попросил приготовить что-нибудь, если ты не успела поесть, и…

Йонг улыбнулась, снова кусая губы.