|
Иногда старик приходил сюда подышать одним с ними воздухом. Он присаживался на краю оврага, закуривал трубку и говорил себе: «Вот малыш подрастет…» А может быть, он вообще ни о чем не думал. Он просто радовался оттого, что знал, где лежит золото, как звери радуются солнечному теплу. А теперь Жан-Мари держит в руках это солнце и даже не чувствует, что, оказывается, пошел дождь. А ведь подумать только, все висело на волоске! А если бы сердце у старика не выдержало и остановилось раньше, чем он успел передать ему свою тайну? Тогда Жан-Мари по-прежнему оставался бы здесь кем-то вроде слуги… Смерть настигла деда в тот глухой час, когда над ландами, словно перекрещенные в ночи шпаги, загораются лучи прожекторов. Жан-Мари не плакал. Когда зашла Мадлен Ле Коз, ей пришлось потрясти его за плечи. «Смотрите, он покинул нас». Это она взяла на себя все хлопоты. Подготовила тело к погребению, позаботилась о свечах и обо всем остальном… Она догадалась даже аккуратно приколоть булавками все награды покойного к его выходному пиджаку. От Жана-Мари не было никакого толку. Стоило ему вспомнить: «Я богат», как голова его немедленно пустела. Он и сейчас, хоть и прошло уже два дня, все еще не очухался. Он поднимает велосипед и за руль ведет его по каменистой тропе, которая отвесно поднимается от озера. Бросает взгляд на часы. Время еще есть. В одиннадцать часов у него назначена встреча в «Кафе дю Каналь» с Франсуа Ле Гийу. Да, время еще есть, но ему так нужно перед этой встречей побыть наедине со своим прошлым, да еще в такой день — в Праздник всех святых. Он словно в последний раз гуляет здесь с дедом, как когда-то в детстве держась за его руку. Они шагали рядом по этой горной тропинке, с которой так далеко видно все вокруг, и иногда дед шутя говорил: «А может быть, ты — маленький поляк. У тебя глаза совсем не здешние. У нас глаза хоть и голубые, как у тебя, но все-таки не такие. Наши глаза — как море. Они не сероватые, не зеленоватые, они просто голубые. А такие глаза, как у тебя, бывают у тех, кто привык смотреть не на море, а на бескрайнюю равнину. Не на воду! На травы. На поля пшеницы, которым нет конца…» Вот какой он был, дед. В его жилах текла ирландская кровь. Он был поэт, но только наедине с самим собой. Он крепче сжимал детскую ладошку. «Маленький мой полячок, — шептал он. — Вон оттуда пришел твой поезд. Ну и народ в нем ехал! Цирк, а не народ! Все смуглые, обветренные, в каких-то овчинных шкурах! А женщины!.. Юбки на них были всех цветов радуги, а самые старые курили трубку». Он ненадолго замолкал, словно отгоняя какую-то неприятную мысль, а потом весело встряхивал детскую ручку. «По сути дела, ты — человек ниоткуда! Поди разберись, откуда ты взялся!» У него в ушах все еще звучит любимый голос, которому вторит негромкое погромыхивание свободного колеса. Все это так похоже на сказку вроде тех, что печатают в альманахах. Бродячие цыгане, озеро Герледан, замок Кильмер… Старик, который с одинаковой ловкостью держал в руках весло, лопату и ружье… И наконец, монета… Отчеканенная в 1915 году — дата читается свободно — в Вене, в разгар войны. Европа полыхала пожаром, и может быть, где-то под бомбами тогда тоже бродил потерявшийся маленький мальчик… «Я богат!» Пока еще эти слова не значат ничего конкретного. Это истина, которой предстоит проделать долгий путь, словно мерцающему свету далекой звезды. Он робко пытается осознать, что золото — это власть, а власть — это бесконечное желание. Разве бедняк может желать? Эта простая мысль вдруг потрясает его, и ему хочется плакать.
Жан-Мари вытирает лицо отворотом рукава. Вороватый мелкий дождик успел набиться ему и в бороду, и в усы. Он поворачивает назад и идет туда, откуда пришел. Никто не должен знать о его богатстве, иначе со всех сторон набегут завистники и прицепятся, как колючие кусты ежевики. |
