– Возьми себя в руки. Я убеждена, что с Робертом все в порядке, где бы он ни был. Зато ты действительно разваливаешься на части. И еще… знаю, знаю, что не вправе читать тебе нотации. Кто я такая, чтобы тебя учить? Рекордсменка по скоротечности брака, спец по превращению собственной жизни в руины. Я получила развод, когда большинство сверстников сдавали выпускные в школе…

Я невольно улыбаюсь: Ивон нахально преувеличивает, опять ударившись в самоуничижение. Она зациклена на факте своего развода в тридцать пять лет. Считает позором иметь в столь юном возрасте неудачный брак за плечами. Я как-то поинтересовалась у нее, когда женщине не позорно разводиться, и она без запинки ответила: «В сорок шесть».

– Наоми, ты слышишь? Я говорю – ты разваливаешься на части. И заметь, началось это задолго то того, как Роберт исчез.

– В смысле? Чушь. До четверга все было замечательно. Я была счастлива.

– Счастлива? Каждый четверг ты проводила ночь в «Трэвелтел» в одиночестве, а твой Роберт отправлялся под бок к женушке! По мне, так это ненормально. Как он мог тебе позволить? Как мог жить спокойно, зная, что ты осталась там одна? А ты? Уж если ровно в семь он сматывал удочки, почему же ты не возвращалась домой? Черт, я опять разошлась. Ну и ладно. К дьяволу дипломатию.

Она выруливает на парковку полицейского управления. «Держись, – говорю я себе. – Решение принято, и ты не передумаешь».

– Роберт не знает, что я остаюсь в «Трэвелтел» до утра, – говорю я Ивон. – Пусть мои ночевки по четвергам – идея бредовая, но тебя это не касается.

– Роберт не в курсе?!

– Я ему не говорила. Он бы расстроился. Думал бы все время, как я там одна. Ну а почему я не уходила… Пусть это безумие, но «Трэвелтел» – наш дом. У Роберта нет возможности ночевать, а я хочу. Там я чувствую себя ближе к нему.

Ивон кивает:

– Понимаю. И все же… Господи, Наоми, неужели ты сама не видишь, что в этом-то и есть часть проблемы?

О чем она? А Ивон продолжает взволнованно:

– Я имею в виду – в том, что ты торчишь в засранном номере паршивой гостиницы, где чувствуешь себя ближе к Роберту, а он, задрав ноги, смотрит телик рядышком с женой. В том, что ты ему недоговариваешь. В том, что он недоговаривает тебе. В странном мире, который вы создали для себя, в мире, существующем всего три часа в неделю в четырех чужих стенах. Как ты не понимаешь?!

Мы катаемся взад-вперед вдоль рядов машин на парковке. Сворачивая шею, Ивон высматривает свободное место.

Когда-нибудь я расскажу тебе, что каждый четверг ночую в «Трэвелтел». Раньше просто стеснялась – вдруг ты решишь, что с моей стороны это чересчур? Возможно, я еще кое во что тебя не посвятила, но не специально; есть только одна вещь, которую я действительно хотела бы скрыть от тебя и вообще от всех. Однако это станет невозможно, едва я войду в полицейское управление. Поверить не могу, что загнала себя в подобную ситуацию, но ничего не поделаешь. Задуманное необходимо, неизбежно.

Ивон матерится сквозь зубы. «Фиат» дергается и замирает на месте.

– Придется тебе здесь выйти, подруга. Все места заняты.

Кивнув, открываю дверцу, чувствуя себя абсолютно голой на ледяном ветру. Должно быть, это сон. Не верю, что это происходит со мной наяву. После трех лет упорного молчания я собралась сломать стену, которой отгородилась от мира. Сейчас я собственными руками разнесу свое спасительное прибежище.

Оглядев заброшенный садик, больше похожий на свалку, Саймон подошел к двери и нажал на звонок. Ничего. Толстые стены или звонок не работает? Нажал еще. И еще раз – убедиться. Собрался постучать, когда изнутри донесся женский голос: «Иду!» Причем, судя по раздраженному тону, дама считала гостя чересчур нетерпеливым.