|
Современное окружение исчезло, и он опять оказался в мире тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Холодная спальня в холодном доме в Йоркширской долине. Ноябрьский дождь стучит по окну; тусклая масляная лампа отбрасывает неровный круг света на стол. Впервые в жизни он был готов беспристрастно оценить поэзию. М-м-м, вероятно, потому, что он впервые в жизни влюблен. Сейчас он не мог вспомнить, как звали ту девушку, но это и не имело значения. Он помнил, что у нее были длинные темные волосы, дикий, своенравный взгляд и страстное убеждение, что поэзия — это огонь жизни. Она дала ему книгу стихов в бумажной обложке, в которой он нашел «Золотое странствие в Самарканд» [Стихотворение Джеймса Э. Слеккера (1884-1915). (Пер. В. Шубинского)]. Сейчас, когда он увидел это стихотворение, он снова испытал прилив экстаза, почувствовал яд открытия нового мира. Забыв о Марион-А, он начал читать стихотворение вслух, не понимая, что его голос дрожит от возбуждения и желания, что глаза его горят от неумолимых, предательских слез. Мы те, чьим пеньем пилигрим смущен, — Для нас жива увядшая лилея, Мы, барды древних царственных племен, Зовем тебя — зачем, не разумея. Что толку петь о звездах, о морях, Об островах, где добрым утешенье, Где все горит закатная заря И ветром к западу относит тени; Начальных дней седые короли Там мирно спят и что-то шепчут в неге, Густым плющом тела их поросли, Все ярче, все плотней его побеги. Марион-А села рядом и смотрела на него странным, напряженным взглядом. Если бы он осознавал, что она здесь, если бы он догадался посмотреть на нее, он бы очень удивился, потому что руки у нее дрожали. Но он погрузился в свой собственный мир, где не было андроидов, где не было ничего, кроме любви, и света лампы и звука дождя за оконным стеклом. И гипнотического волшебства слов... Чем приманить тебя? И в смерти нет Такого бесконечного покоя, Какой дает песков недвижный свет И к Самарканду странствие златое. И вот, белы как снег, отринув спесь, Стоят и ждут поэты и герои — Известно им: не нас одних, а весь Окрестный мир накроет белизною. Теперь у Марион-А дрожало все тело, как будто неправильная программа вызвала серию противоречивых импульсов, направленных на центры управления движением. — Джон, — прошептала она, — пожалуйста, не читай больше... пожалуйста. Он сначала не услышал ее. Но, несмотря на свою программу, Марион-А больше не могла управлять интенсивностью своего голоса. Когда она снова обратилась к нему, ее слова пробили оболочку мечты. Они прозвучали почти как команда. То, что она перебила его, вызвало в нем бешеную злость. — Позволь несчастной машине шуметь, когда не надо, — с горечью сказал он. — Если тебе не хочется слушать одно из самых лирических стихотворений, написанных на английском языке, иди куда-нибудь, где бы твои перегруженные контуры отдохнули. — Я не могу. — Тогда оставайся и слушай, черт побери. С нетерпением он вернулся к стихотворению: Когда и караваны, что, звеня Бубенчиками, движутся в дурмане, Ни слава, ни корысть не опьянят, Родник, меж пальм журчащий, не поманит, Когда затопит море города И всех влюбленных утолится жажда, И вспомнится Земле: она — звезда, Одна из звезд, зажженная однажды. Опять его отвлек звук, тонкий пронзительный звук, слов он не разобрал, и именно это раздражало больше всего. Его собственный мир исчез, и Маркхэм со злостью захлопнул книгу: — Боже Всемогущий! Как я могу насладиться красотой, если ты все время мешаешь? Марион-А, казалось, сделала огромное усилие, чтобы взять себя в руки. |
