Под положенным академизмом горечь перемежалась с лиризмом, прослеживание на протяжении истории идеи верности к личностям и к политическим идеям с раздумьями над собственной ситуацией и попытками с ней примириться. Ведь он, как ему казалось, установил истинную причину участи Оливье де Нуайена: нападение на него не имело никакого отношения к Изабелле де Фрежюс.

Нет, оно стало следствием предательства Оливье, низвергнувшего Чеккани с самой вершины власти. Оливье выдал интриги кардинала его злейшему врагу, а не сделай он этого, Чеккани вполне мог бы стать следующим папой. Почему он это сделал? Разумеется, не ради денег — на это не было никаких указаний. Но, быть может, во имя идеала? Возможно, он считал, что папский престол должен остаться в Авиньоне? Но и это тоже выглядело неубедительно.

Тем не менее то, что он сделал, было очевидно. Письмо де Фрежюса сенешалю Эг-Морта с приказанием открыть ворота английскому войску, когда оно прибудет морем, хранилось в Национальном архиве в Париже. Поручительство от Чеккани сохранилось в счетных книгах банкирского дома Фрескобальди во Флоренции. И запись в ежедневнике папы ясно свидетельствовала, что подробности заговора предоставил segretarius16 кардинала, а им в то время был Оливье де Нуайен. Заговор потерпел неудачу, это точно известно: Эг-Морт не достался англичанам, папа сумел выкупить Авиньон и остался в городе. Нетрудно, даже неизбежно заключить, что весь замысел рухнул из-за вмешательства папы. Чеккани впал в немилость, все его надежды унаследовать престол своего господина развеялись. Он лишился власти, был всеми оставлен и последние немногие годы жизни провел, объезжая свои епархии. И последняя ирония: после смерти Чеккани его роскошный дворец купил его заклятый враг кардинал де До.

Жюльен вернулся к стихотворениям, к последним строкам, написанным Оливье перед тем, как его заставили умолкнуть, и особенно к строке: «В боли сердца тону, точно в бурю корабль». Здесь речь идет не о любви, пишет Жюльен, это не любовные стихи. Ведь Оливье пренебрег безопасностью, которую ему, как и все остальное, обеспечивало покровительство Чеккани. А как только он лишился защиты этого великого вельможи, его уже ничто не могло спасти. Стихотворение намекает на предательство поэта и на то, что он отдавал себе отчет, каковы будут его последствия.

Оно позволяет заключить, что, записывая эти строки, Оливье понимал, что возмездие — и притом справедливое — уже близко. Верность всегда принадлежала к высочайшим человеческим качествам. По меркам его времени Оливье не мог совершить худшего греха. Он, возможно, был поэтом немалого дарования, но как человек не мог вызывать снисхождения. Его отдали графу де Фрежюсу ради мести. Ему еще посчастливилось, что он остался в живых. Потребуй Чеккани большего, кто бы ему отказал?

Вот как Жюльен судил Оливье де Нуайена — сурово и безжалостно. Он даже сослался на Манлия и поданный им пример, использовав как связующее звено текст «Сна Сципиона»: ведь Оливье знал строки Манлия, но как будто совершенно их не понял. «Предающийся излишествам не может обладать мудростью», пишет Мантий, цитируя Протагора, а в делах Оливье, несомненно, был невоздержан. Утешение Жюльену приносило и другое высказывание, на сей раз Цицерона, поскольку этот мудрейший из римлян утверждал: «Нет оправдания тому, чтобы восстать с оружием на отца своего или свою отчизну». Разве не так поступил Оливье? Ведь в ту эпоху без стран и границ кардинал Чеккани был для Оливье и отцом, и отчизной, а он восстал на обоих. Собственное положение Жюльена было намного яснее, ведь так?

Примечательно, однако, что над следующими строками в рукописи Манлия Жюльен задумался лишь много позднее, иначе они подтолкнули бы его на дальнейшие размышления. Много лет назад он выписал их в библиотеке Ватикана, правильно возвел их Феофрасту, а затем позабыл. «Позор и бесчестие, — цитировал Манлий, — можно навлечь на себя во имя добродетели».