Три недели спустя Джон Генри первый раз за это время открыл глаза и с недоумением стал осматриваться по сторонам, пока его взгляд не остановился на Шошанне, стоявшей у стола и готовившей новое лекарство.

– Мама, – позвал он.

Шошанна, к этому времени уже почти не надеявшаяся, что он когда-либо придет в сознание или заговорит, чуть не уронила поднос с лекарствами.

Слезы навернулись ей на глаза, дочь подошла к нему и взяла за руки.

– Папа. Папа, как я счастлива!

– Мама, – Джон Генри снова обратился к дочери. – Джонни хочет пить. – Его губы по-детски недовольно надулись. – Мама, Джонни больно, прогони боль.

Превратившись с этого дня в ребенка, Джон Генри остался им навсегда.

Юный Том из конюшни стал его слугой, а Феба – постоянным компаньоном.

Теперь он обычно часами сидел тихо, сосредоточенно слушая ее чтение, вряд ли понимая хоть слово, – казалось, его успокаивает само звучание любимых им классических языков.

Пока Феба читала, Шошанна занималась хозяйством: как и догадывались скиннеры, у них, конечно, было припрятано зерно, домашний скот и немного продовольствия, которые удалось сохранить от прожорливых отрядов, совершавших постоянные набеги. И ей нужно было подумать о будущем – не вечно же будет длиться война.

К счастью, Джон Генри имел отличного управляющего в лице Билла Лукаса, бывшего раньше его арендатором. И к еще большему счастью, мистер Лукас не возмущался женским управлением – вдвоем с Шошанной они собирались дружно работать на благо Райленд-Холла и земли Райлендов, если в стране снова наступит мир.

К несчастью, однако, поверенный Джона Генри в Ньюарке мистер Сойер был настроен менее оптимистично по поводу того, что какая-то девчушка приобретает слишком много власти.

– Дорогая, это выше ваших сил, – настаивал он всегда во время их встреч. – Забота о вашем дорогом отце, управление домом и поместьем, и все на такие хрупкие плечи, – он похлопал по крепким плечам Шошанны, – а они не предназначены для такой тяжелой ноши.

Когда в этот день они ложились спать, Шошанна со своим прежним весельем подробно рассказала Фебе о последней встрече с поверенным.

– Он думает, что я, будучи женщиной, могу растаять, когда попаду под дождь, или стану визжать, если полевая мышь выскочит на меня.

– Твои хрупкие плечи! – Феба хохотала, пока слезы не потекли из глаз.

Но после еще нескольких встреч назойливость мистера Сойера стала действовать Шошанне на нервы.

– Да, сэр, – резко ответила она ему однажды, потеряв терпение. – Я тоже хотела бы иметь удивительно сильного, мудрого и красивого мужчину, который смог бы принять все мои тяжкие заботы близко к сердцу. Но у меня его нет. В Нью-Джерси также нет родственников-мужчин, а мой отец, как ни прискорбно, не способен работать. В связи с тем, что мне приходится выкручиваться в этих обстоятельствах самостоятельно, давайте отложим бесполезные стенания и будем делать то, что следует сделать.

Однажды днем в конце июля Шошанна осматривала владения фермы с Биллом Лукасом, а Феба, как всегда, читала. Джон Генри неожиданно приложил руку к своей голове.

– Мама, – сказал он. – Мама, здесь болит… ужасно.

Когда Феба вскочила и подбежала к нему, он бросил на нее удивленный взгляд и стал тяжело заваливаться на бок. Она успела подхватить его, не дав свалиться на пол, и, осторожно опустив на ковер, бросилась к двери, чтобы позвать на помощь.

Вернувшись домой, Шошанна увидела слуг, вытиравших слезы фартуками, и Фебу, стоявшую на коленях возле Джона Генри и державшую его неподвижную руку.