ГЛАВА 29

Пока старшему сыну не исполнилось одиннадцать или двенадцать лет, Ганс всегда считал его спокойным, послушным, здоровым и работящим мальчиком, то есть обладающим всеми качествами, которые родители желали бы видеть в своем ребенке. Затем он стал быстро взрослеть, и внутри него будто проснулся монстр – стал упрямым, своевольным, сомневающимся.

Не проходило недели, чтобы отец не заметил какого-нибудь проступка. Указав Дэниелу на ошибку в поведении, всегда повторял предостережение, предшествующее наказанию:

– Пожалеешь розгу – испортишь ребенка. Пошли.

Мальчик, удивленно пожав плечами, что для обеспокоенного отца граничило с оскорблением, шел за ним к большому круглому гладкому пню, оставшемуся от гигантского дуба, разбитого молнией много лет назад.

– Спускай штаны.

Брюки расстегивались и спускались до лодыжек, Дэниел без всякого приказания наклонялся над пнем, напрягая мускулы, а прут, со свистом разрезая воздух, врезался в тело даже через самое толстое зимнее нижнее белье. Мальчик редко плакал, частично из-за упрямства, но больше потому, что должен был стоически переносить наказание.

– Ты понимаешь, что делается это для твоей же пользы? – всегда спрашивал отец, отбрасывая прут, и сын всегда молча соглашался до того дня, когда ему минуло уже четырнадцать.

– Нет, не понимаю, – сказал он. – Наказание не влияет на мое желание узнать мотивы наших поступков.

– Отец командует, ему надо повиноваться, пока сам не станешь мужчиной, это единственный для тебя мотив поведения. Итак?

– Итак, я не согласен: то, что ты мой отец и старше меня, не значит, что всегда прав и поступаешь мудро.

Ганс смотрел на сына с настоящим ужасом. Он стал на колени на свою добрую землю и молча молился Богу, прося наставить его на путь истинный; после молитвы наказал сына во второй раз, поднимая и опуская мозолистую ладонь до тех пор, пока Дэниел не смог сдержать рыдания.

После этого двойного наказания что-то застыло в Дэниеле: он не винил отца, просто устал биться головой о каменную стену, не оставляя там никакого следа, а только причиняя себе боль; с этого дня у него созрело решение – держать свои мысли и сомнения про себя.

Таким образом, его сердце стало крепостью, куда никто не допускался, хотя он по-прежнему помогал сеять и убирать урожай, доить коров, чистить лошадей, носить воду из колодца для матери, учить алфавиту двух маленьких сестренок, умиляя родителей, которым казалось, что прежний Дэниел вернулся к ним.

Два вечера в неделю он проводил у бабушки Бейлер, читая Библию тете Эстер, плохо соображавшей, но любившей слушать произносимые слова. У его неродной бабушки была дочь, плохо владеющая руками и ногами, и он был так добр и нежен с ней, что Гульда восторженно объявила своему мужу:

– Твой внук становится благочестивым человеком.

Многие, соглашаясь с этим мнением, мучительно ломали головы над вопросом, почему «благочестивый» не присоединился к вере меннонитов, навсегда связав себя с ней.

Некоторые, оправдывая его, говорили: «Молод – для них естественно колебаться».

Отдельные утверждали: «Кто из нас не перебесился, прежде чем полностью принял веру?»

Дэниел, любивший семью, но разрываемый противоречиями, не мог принять эту веру ни в пятнадцать, ни в шестнадцать, ни даже в семнадцать, повторяя про себя: «Вокруг – целый мир: места, где не приходилось бывать; мысли и идеи, мне не знакомые; книги, которые хотелось бы прочитать. Откуда знать, что заповеди меннонитов – единственно приемлемые для меня, если их не с чем сравнить?»

Затем к внутренней борьбе прибавилась необходимость определить свое отношение к колониальной тирании.