ГЛАВА 31

7 декабря 1775 года, из Массачусетса.

Уважаемая мама, уважаемый папа!

Исаак отдаст вам в руки это письмо и вернет наших лошадей и фургон – я заплатил ему и его брату за услуги из своих собственных денег, поэтому вы ничего, кроме благодарности, им не должны. Деньги заработал на перевозках здесь, в Кембридже, где собралась американская армия, окружив британские войска в Бостоне, в то время как британцы, в свою очередь, окружили бостонскую гавань. Мне многое непонятно в этой дурацкой войне, кроме одного: что большая часть людей, с которыми встречался, убеждены в своей правоте. Пишу вам потому, что не собираюсь возвращаться домой. Во всяком случае, до тех пор, пока не разберусь в своих сомнениях и не смогу полностью посвятить себя вере. Присоединился к армии, но вам не придется горевать или стыдиться меня, так как я не принимал воинской присяги и не собираюсь стрелять в людей – работаю здесь в госпитале, открытом для больных или раненных в состоявшихся сражениях. Здесь не хватает врачей, поэтому помогаю всем, чем могу, тем немногим, что есть, а также священнику, которого здесь называют армейским дьяконом. Мы стараемся по возможности оказать людям посильную помощь и принести им облегчение.

Несколько дней назад перевозил (бесплатно) личное имущество военного благородного происхождения, который является командующим всех полков. Его зовут Вашингтон. Он спросил, откуда я родом, и когда услышал ответ, поинтересовался, почему я не записался ни в один из пенсильванских полков. Выслушав законы нашей веры, не счел их несущественными, как многие другие, а долго размышлял, прежде чем сказать – вы понимаете, что я не помню его слов в точности, просто передаю их смысл, – «Бог запрещает заставлять людей поступать против своих убеждений и совести, и все же думаю, скоро придет время, когда многим людям, таким, как ты, придется сделать свой трудный выбор».

Как он верно отметил: Бог может запрещать, но если все же случится так, как он сказал, никогда, уважаемые родители, не скрою правду о своих поступках от вас. Надеюсь, это письмо застанет в добром здравии вас, моего брата Абрахама, а также и ваших родителей. Всегда молюсь за вас и надеюсь, что вы тоже молитесь за меня. Возможно, мы скоро встретимся снова, и я останусь с вами навсегда.

Ваш послушный сын

Дэниел Люти.

Большая часть милиционеров отправлялась домой вместе с составом фургонов, и Дэниел вращался теперь среди солдат, не столько боевых, сколько напуганных, испытавших вкус сражений и почувствовавших, что он им не нравится, – больных, скучающих по дому, умирающих солдат.

Он научился промывать вызывающие отвращение раны, никогда не воротя нос от их вида или запаха, протирал тела и кровати страдающих дизентерией, не морщась от ужасного зловония. С нежностью матери, ухаживающей за своими детьми, мыл руки и лицо и безбородым мальчишкам-солдатам, и огрубевшим ветеранам.

Все врачи стремились получить его помощь, и Дэниел превращал ночь в день, если в нем была необходимость, работая без устали круглыми сутками, урывая несколько часов для отдыха, после чего снова был бодр и неутомим.

Его предпочтение, так же, как и мнение солдат, не только за медицинскую, но и за духовную помощь, отдавалось двум мужчинам, которых называли «Два Бена», – преподобному Эбенезеру Дэвиду, священнику Первого Род-Айлендского полка, считавшему, что в уходе за больными чистота стоит на втором после набожности месте; и доктору Эбенезеру Аше, настаивавшему, что чистота первична. Доктор так же героически и с таким же незначительным успехом сражался с грязью как источником заболеваний, как армия сражалась с британцами. Не допускающим возражения тоном, оставляя без внимания любые претензии, он требовал помощи Дэниела в любое время, когда она была ему нужна.

Дэниел был только рад этому, потому что считал большинство других медиков грязными, невежественными, знающими не намного больше, чем страдающие пациенты, которые ждут от них ухода и излечения.