Она сделала еще два телефонных звонка, но я не прислушивался, с кем и о чем говорила. Какая теперь разница? Периодически подбегал к окну на кухне.

Убитый Цыпа все еще обретался в песочнице, а двое его коллег сидели рядом и курили. Но в какой-то момент они разом поднялись (вероятно, кто-то их позвал), подхватили Цыпу за плечи и за ноги и куда-то поволокли. У обоих были сосредоточенно-бодрые лица. Не удивлюсь, если бросят бедолагу возле мусорных баков.

— Звони, Миша! — Полина вместе со мной наблюдала поспешную транспортировку. Я не спросил, куда звонить: мы начинали понимать друг друга с полуслова. Володя, слава Богу, оказался уже дома и голос у него был не пьяный. Он обрадовался, когда я попросил подбросить нас до метро. Понятно почему: в наш разговор зудящим фоном вплеталось сразу несколько истерических высоких голосов, но я знал, что это всего лишь звуковой мираж — дети у Володи в школе, жена на работе, дома одна теща — престарелая Зинаида Петровна. Женщина, кстати, необыкновенная, и у Володи с ней нормальные, дружеские отношения, но ко многим ее талантам относилось и умение создавать — при определенном настрое — впечатление многолюдного бабьего бунта, доходящего по накалу страсти до уровня ритуального самосожжения, а подобных сцен Володя, будучи по характеру человеком задумчивым, склонным к медитации, не выносил. Хотя, надо добавить, чтобы не было превратного толкования, Зинаида Петровна никогда не опускалась до примитивных воплей типа: «Опять нажрался! Скотина!» — и устраивала домашние спектакли по приведению в чувство распоясавшегося бывшего гения на высоком интеллектуальном уровне.

— Машину поставь около ларька, — передал я распоряжение Полины.

— Когда?

— Прямо сейчас.

Наш отходный маневр был незамысловат, как детские жмурки. На лифте поднялись на девятый этаж и проникли на чердак. Накладной замок Полина вскрыла то ли маникюрными ножничками, то ли неведомой мне суперотмычкой, умещающейся в ладони. Видимо, мне еще многое предстояло узнать о ее способностях. Наш дом располагался буквой «Г», и по чердаку, минуя груды строительного мусора, ни разу не поранясь, мы добрались до левого, укороченного крыла. Здесь, чтобы открыть дверь, пришлось потрудиться. Врезанный замок не поддался отмычке, а мои нелепые попытки высадить дверь плечом, привели нас обоих в уныние. Я уже решил, что придется возвращаться несолоно хлебавши, но Полина деловито бросила.

— Отойди, Миша!

Пистолет в ее маленькой ручке лежал так же уверенно, как в моей — карандаш. Тремя выстрелами она вышибла замок, и от каждого у меня лопался крошечный сосудик в мозгу.

Из подъезда выглянула, как мышка из норки.

— Порядок! Чисто! — и через минуту мы очутились в уютном салоне Володиного «жигуленка». Только тут я заметил, что в лице Полины не было ни кровинки. Я таких бледных женщин вообще никогда не видел, разве что Киру Михайловну, соседку с нижнего этажа, когда ее выносили в гробу.

— Что с тобой, Поля?

— Плечо! Ничего, уже прошло.

Володя вырулил к проспекту Микояна. В салоне, несмотря на открытые окна, стоял перегарный столб. Я поглядывал назад: погони не было. Полина прижалась ко мне, глаза прикрыты. Но даже сквозь веки я чувствовал их синий отчаянный огонь. Непостижимая женщина. Володя завел светскую беседу:

— Теща совсем охренела. Придется, видимо, усыплять. Знаешь, к чему придралась? Думаешь, к тому, что выпил? Как бы не так. Мусорное ведро утром не вынес. Изуверка старая. Вас куда везти?

— К метро, — сказал я неуверенно. Полина открыла глаза.

— Володя, вы не могли бы подбросить нас за город? Пятидесятый километр по Минскому шоссе.

— В Баковке у меня когда-то была пассия, — вспомнил Володя. — Переводчица из техотдела.