— Переписываетесь? — спросил я.

— Отвезти можно, — сказал Володя. — Но с условием. Если менты тормознут, штраф платите вы.

Полина издала вкрадчивый смешок. За окружной ей полегчало, щеки порозовели. Неслись мимо бледно-серые подмосковные леса, обезлюдевшие деревни, талые поля… Под этот пейзаж кто только в России не помирал, но на меня скользящее под колеса матовое мокрое шоссе (как немцы-то постарались!), блеклое небо в темных проплешинах, сырой сквозняк в разгоряченный лоб — подействовали воскрешающе. Я уже не казался себе таким идиотом, как час назад. Ситуация, когда благонамеренный, в летах гражданин, распушив перья, дуриком устремляется за очаровательной, стреляющей во все, что попадется на глаза, бандиткой, представлялась скорее забавным анекдотцем, столь любезным сердцу замордованного «мерзостями жизни» русского обывателя. Даже если, судя по всему, разворачивался последний виток моей житейской беготни, было ли о чем горевать…

— По глоточку коньяка, — предложил я на десятом километре, — было бы совсем недурно.

Володя, будто только и ждал сигнала, юркнул к обочине, достал из-под сиденья ту самую, недопитую бутылку и напрудил нам с Полиной по плошке.

— Вы пейте, — сказал печально, — а мне нельзя. Я же за баранкой.

С этими словами сделал два добрых глотка прямо из горлышка.

Я чокнулся с Полиной:

— Пей, девушка. От плеча оттянет.

Улыбнулась одобрительно:

— А вы азартные ребята!

На лесной дороге коньяк и сигарета в зубы — изумительно! Я даже расчувствовался некстати:

— Все-таки славно жить, господа, не правда ли?!

— И что поразительно, — откликнулся Володя. — Она же читает Лукреция в подлиннике.

— Вы про кого? — удивилась Полина.

— Да он все про тещу, — пояснил я. — Конфликт, кстати, примечательный. Он-то сам, водитель наш, кроме компьютеров ни в чем не сечет, но амбиция непомерная. Как же — ученый, международное признание, премии, изобретения. А Зинаида Петровна образованная женщина, знает четыре языка. Постоянно давит его интеллектом. Ему тяжело.

— Вся грязная работа на мне, — горевал Володя. — Мусор выносить, по магазинам, коврик выбить, — он загнул почему-то пять пальцев. — А она, представляете, с утра до вечера валяется с журнальчиком. Э, да что говорить! Я не жалуюсь. В общем она хорошая старуха, я ее люблю, но сегодня достала с этим ведром. Оно и было-то неполное. Нет, ей, видите ли, оттуда рыбой воняет. Тебе этого не понять, Коромыслов. Ты семью разогнал, свободный человек. Хочешь — выпьешь, хочешь — уснешь. Такие люди вообще неизвестно зачем живут.

— С виду он грубый, заносчивый, — сказал я Полине. — Но сердце доброе. Дурное воспитание, тут уж ничего не поделаешь.

Минут через сорок благополучно прибыли на место. Небольшой дачный поселок Министерства связи, в семи километрах влево от шоссе. Дома в основном старые, невзрачные, участки по шесть соток. Но кое-где пробиваются, как мухоморы, тупорылые кирпичные особнячки типовой демократической застройки, вызывающе аляповатые. Людей не видно, дорога не разъезженная — апрель, — но откуда-то ощутимо тянет дымком.

— Здесь, — Полина указала на двухэтажный бревенчатый сруб, окруженный озябшими яблоньками. Забор — одна видимость, калитка без запора. По раскисшей, выложенной белой галькой дорожке прошли к дому. Под стрехой Полина нашарила ключ, отперла. Внутри — сыро, обморочно, как в погребе. Москва осталась где-то за тридевять земель.

Полина сразу прилегла на топчан, застеленный шерстяным одеялом, сверху я укутал ее шубой, а в ноги, чтобы ей было спокойнее отдыхать, поставил квадратный чемоданчик с деньгами и «дипломат».