Колесо крутилось, абсурд длился, деваться было некуда. Вечером я написал подробное письмо своему другу Кеше Стародубцеву, где без утайки изложил все, что со мной произошло, и в конце просил, если не будет от меня известий в течение десяти дней, передать все сведения по надлежащим адресам. Полина уже приготовилась ко сну, с любопытством наблюдала за мной из постели, опираясь на подушки:

— Про поручика роман пишешь? Про Сухинова, да?

— Завещание, — важно я отозвался. — Другу отправлю из аэропорта. Коли сгину, пусть помянут добром.

Полина одобрительно закивала. Поставив точку, я повернулся к ней:

— Ну что, будем спать?

— Да, Миша, ложись, поздно уже. Завтра трудный день. Но…

— Что — но?

— Хорошо, что друга вспомнил. Но это все же след. Не надо бы оставлять.

Я смотрел на нее с изумлением. Она не шутила. Плюнув, порвал письмо на мелкие клочки и сжег в пепельнице при помощи зажигалки.

— Довольна?

— Не сердись, милый, скоро все это кончится. Завтра будем ужинать на Елисейских полях.

…Утром за нами приехал на черной иномарке («мицубиси»?) молодой бычара по имени Саша: я его помнил, он отвозил нас домой в первую ночь. Приветливый, улыбчивый, с крутой боксерской шеей и челкой надо лбом. Привез два чемодана — один мой, другой Полинин. Мы переоделись в дорогу. Я напялил на себя просторные серые брюки и любимый темно-вишневый пуловер, связанный еще Ириной. Поверх накинул все ту же китайскую черную куртку. Утро было прохладное. Полина нарядилась без всяких выкрутасов: темный шерстяной костюм английского покроя, темный длинный плащ, пышные волосы туго стянула голубой косынкой. На лице — никакой косметики, только пухлые губы чуть подкрашены бледной помадой. Деловая женщина перед дальней дорогой. Куда, интересно, сунула пистолет?

— Полина, как ты посоветуешь, рукопись взять с собой?

— Про поручика? Обязательно. Мы ее на Западе издадим.

— Она неоконченная.

— Это неважно. Допишешь в самолете.

Вот такой разговор с олухом литератором.

Абсурд продолжался, но весенний день, омытый вчерашним дождем, был взаправдашний. Москву обогнули по окружной, через полтора часа приехали в «Шереметьево-2». Последний раз я был здесь лет восемь назад, кого-то встречал, и поразился, как тут изменилась атмосфера. Именно атмосфера — центральное здание и все вспомогательные службы остались на месте. Но лишь выйдя из машины, мы очутились словно на восточном базаре. Гомон и ор стояли такие, что сразу захотелось куда-нибудь укрыться. Среди публики преобладали клубные малиновые пиджаки и добродушные кавказские лица. Казалось, вся бандитская нечисть новой Москвы собралась сюда, чтобы кого-то встретить или проводить. Редкие иностранцы выгодно отличались от остальных своим сиротливым неприкаянным видом и тем, как испуганно ютились по углам, прижимая к груди, словно детей, небогатую кладь. На них было горько смотреть. Хотелось подойти к кому-нибудь и дружески спросить: ну скажи, брат, какая же неодолимая нужда пригнала тебя в демократическую Россию? По выражению тихого ужаса в их глазах было понятно, что ответа на этот вопрос они сами не знают.

Наш водитель Саша ничуть не отяготился нервозной обстановкой, быстро провел нас к окошку регистрации, раздвигая толпящихся, суетящихся пассажиров (?), как быстроходный катер разгоняет слабую волну. Он нес оба наших чемодана. У Полины через плечо болталась замшевая сумочка. К моему удивлению, чудесный туесок с деньгами она оставила в машине. Там же, вероятно, остался и пистолет. Саше она сказала:

— Передашь все Клепику.

Регистрация прошла гладко, хотя молоденький таможенник в звании капитана раз пять сверял мою физиономию с паспортом. Я был в прострации и глупо ухмылялся.

На прощание бычара Саша пожал мне руку, чуть не сломав кисть.