Полина — в полупрозрачном то ли пеньюаре, то ли платье, свет падает на лицо — оживлена, глаза блистают. Мужчина в вечернем стального цвета костюме, темноволосый, с четким, красивым лицом. По виду лет около сорока Тихие голоса, слов не разобрать. Но по тому, как собеседники склоняются друг к другу, еще по каким-то неуловимым признакам заметно, что они давно знакомы и беседа для них не обременительна.

Мне не хотелось подавать признаки жизни, да и не был я уверен, что это удастся. Но выпить пива или хотя бы воды тянуло нестерпимо. Собрав волю в кулак, я тихонько покашлял. На этот звук Полина отозвалась, как на зов свирели. Вскинулась, потянулась. Одним мягким движением очутилась в спальне и опустилась в ногах. Блаженный аромат родных духов.

— Милый, ты как?! — и в голосе тревога, и ничего более.

— Пить хочу!

Помчалась куда-то, мгновенно вернулась — о, Господи! — с банкой пива. Пальчиком ловко отколупнула крышку, протянула мне. Хлебал, захлебывался — на грудь под пуловер протекла ледяная влага. В мозгах после короткого замыкания — просветлело.

— Ну? Легче?!

— Я думаю… этот майор… Он чего-то подмешал. Выпили-то ерунду…

— Конечно, конечно… Литра два. Не больше. Бедный мальчик!

— Мы где?

— В Париже, милый. Где же еще?

— А это кто?

Мужчина, оставшийся за столиком и с понимающей улыбкой наблюдавший за нами, дружески поднял руку, сжатую в кулак. Полина озадаченно хмыкнула:

— Ну что ж, давайте, вас познакомлю. Это Эдуард Всеволодович Трубецкой. Мой самый верный друг и компаньон.

— Ага, — чему-то я обрадовался. — Значит, это вас половина Москвы разыскивает? Я имею в виду криминальную половину.

Мужчина подошел к кровати. Высокий, соразмерно сложенный. Приветливый взгляд темных глаз. Протянул руку, и я ее, лежа, пожал. Сухая, энергичная ладонь. Странным образом я сразу почувствовал к нему расположение, хотя ничего о нем не знал, кроме того, что он, вероятно, крупный бандит, авторитет, кидала.

— Должен вас поблагодарить, — сказал он приятным негромким голосом.

— За что?

— За Полюшку. Она все рассказала. Если бы не ваша помощь…

— Не преувеличивайте. Нас просто вместе загнали в угол. Вот мы и удрали, как два зайца.

Они переглянулись: видно, мне удалось изречь что-то сверхидиотское.

— Михаил Ильич, тому, что я скажу, вам придется поверить пока на слово. Я ваш должник, но еще не было такого долга, который я не заплатил. Верно, Полюшка?

— Верно, Эдичка!

С трудом я слез с кровати и, извинясь, отправился приводить себя в порядок. В ванной со множеством зеркал, сверкающей чистотой, бледно-розовой, как кожа младенца, я разделся, побрился и принял душ. То, что я в Париже, я еще толком не ощутил, но то, что не дома, как-то угнетало. После доброго десятка лет безвылазного сидения в московской квартире очутиться вдруг за тридевять земель, при загадочных обстоятельствах, было серьезным испытанием, полагаю, для любой психики, а для моей — особенно. Как-то с течением лет я уж вознамерился помереть, не выходя из дома. Тем более, обстановка на родине не обещала, что процесс умирания затянется. Ощущение близкой, неизбежной и принудительной кончины стало для большинства наших сограждан неким постоянным фоном бытия, не скажу, чтобы чересчур дискомфортным, ибо рок обернулся переполненными прилавками и сыто, ритуально кривляющимися лупоглазыми юношами и полуголыми девицами на телеэкране.