|
Внутри царил полумрак, разгоняемый тусклым светом свечей. Арочные своды и потолочные балки были расписаны белыми розами Тюдоров. В боковой капелле я увидел статую Пресвятой Девы, перед которой мерцала свеча. «Королю Генриху это не понравилось бы», — отметил я про себя. Опустившись на деревянную скамью, я предался воспоминаниям о своем невеселом детстве и об отце, с которым так и не сумел достичь понимания; свет угасающего дня, проникающий сквозь витражные окна, постепенно слабел. Перед внутренним взором стояло лицо отца, хмурое и неулыбчивое. Да, нрав у него был суровый. Откровенно говоря, даже став взрослым, я приезжал домой без особой радости. Дверь отворилась, и вошел Джайлс. Постукивая палкой, он вошел в боковую капеллу, осенил себя крестом, взял свечу и зажег ее от той, что стояла перед статуей. Затем он подошел ко мне, тяжело опустился на скамью, а свечу поставил на пол. — Красивая церковь. — Он повернулся ко мне. — В детстве я прислуживал в алтаре. Как и все мальчишки, я был горазд на всякие проказы. Вместе с другими сорванцами мы частенько ловили мышей, которые лакомились церковными свечами, впрягали их в крошечные повозки, что мастерили из щепок, и выпускали в нефе. — Мне тоже доводилось прислуживать в алтаре, — с улыбкой вспомнил я. — Но увы, проказничать я себе не позволял и относился к своим обязанностям чрезвычайно серьезно. — Однако впоследствии вы стали убежденным сторонником реформ, — заметил Джайлс, с любопытством глядя на меня. — Да, я был горячим приверженцем изменений в церковной жизни. Сейчас мне самому трудно в это поверить. Думаю, в стане реформаторов я оказался потому, что привык подвергать все сомнению. — Мне кажется, эта привычка не изменила вам и поныне. — Возможно. Раньше я сомневался в установлениях старой церкви, сейчас я подвергаю сомнению целесообразность реформ. — Это капелла Констеблов, — сказал Ренн, кивнув в сторону боковой капеллы. — Ее установила семья сэра Роберта Констебла? — Да. На протяжении веков они владели здесь землями. В этой церкви до сих пор ежедневно служат мессу за упокой их душ. Кстати, во времена моего детства здешний священник тоже принадлежал к семейству Констебл. — Среди местных жителей Констеблы пользовались любовью? — Ничуть. Все они отличались алчностью и притесняли местных крестьян без всякого снисхождения. И Роберт Констебл был ничуть не лучше остальных. Но он умер за свои убеждения и, полагаю, искупил этим все свои грехи. «Подобная участь неминуемо ожидает и Бродерика», — подумал я, припоминая недавний разговор с сержантом Ликоном. — Говорят, скелет Констебла до сих пор висит на городских воротах Халла, — произнес я вслух. — Да. Так что нам не избежать этого тягостного зрелища. Джайлс немного помолчал и заговорил вновь: — После смерти отца я продал ферму Констеблам. Сам я жил в Йорке и не имел никакой возможности заниматься хозяйством. Так же, как и вы. Так что, если вы продадите ферму отца, вы не должны чувствовать себя виноватым. — Вы правы. Но мне хотелось бы сохранить эту ферму в память об отце. Джайлс пристально поглядел на меня и покачал головой. — На вас навалилось слишком много бед, Мэтью. Сначала смерть отца, потом покушения таинственного врага. Ведь вы сказали, покушений было несколько? — Три, если считать случай с колючим стеблем под седлом лошади, — произнес я, мгновение поколебавшись. |
