|
Затем нагнулся, столь же проворно сковал кандалами мои ноги и, отойдя на шаг, с довольной ухмылкой полюбовался своей работой. — Вот и готово, — заявил он. — Разве это необходимо? — спросил я, ощущая предательскую дрожь в голосе. — Да уж без этого никак нельзя, — заявил тюремщик, которому мой вопрос, похоже, показался забавным. — Такие у нас здесь правила, приятель. И поверьте мне на слово, это еще не самое страшное. Он бросил взгляд на Редвинтера, который по-прежнему сидел без движения, и вышел из камеры. Я сидел на койке, оцепенев от ужаса. Цепи были достаточно длинными, они позволяли ходить и двигать руками, но тяжесть их казалась мне невыносимой. К тому же один из наручников оказался тесным и впивался в кожу при каждом движении. Внезапно я поймал на себе напряженный взгляд своего соседа. Налитые кровью глаза дико блестели, лицо покрывали разводы грязи. Узнать в нем прежнего Редвинтера, холеного и самоуверенного, было невозможно. — Что вы натворили? — спросил он надтреснутым голосом. — Ничего. По крайней мере, в том, в чем меня обвиняют, я не виноват. — Лжете! — взревел он с неожиданной яростью. Я счел за благо не отвечать, опасаясь, что этот обезумевший человек набросится на меня с кулаками. Редвинтер заговорил вновь, торопливо, лихорадочно: — Вы слабак и всегда были слабаком. А слабаки — опасный народ, я-то это хорошо знаю. Они только и думают, кого бы пожалеть, и готовы проливать слезы даже над закоренелыми негодяями вроде Бродерика. А за каждым преступлением должно следовать наказание — таков закон, установленный Господом. Так говорил мой отец, когда сек меня за всякую провинность, и он был прав, тысячу раз прав. Редвинтер возвысил голос, словно я пытался ему возражать. — Бродерик заслужил смерть, — продолжал он. — Но я не убивал его! Возможно, я совершал просчеты, но никто не может обвинить меня в измене! Возможно, мои просчеты заслуживают наказания. Но не столь сурового! — возопил он, потрясая закованными руками. Глаза его, еще несколько минут назад совершенно безжизненные, метали молнии. — Вероятно, после допроса выяснится, что вы не имеете отношения к смерти Бродерика, — успокоительно заметил я. — Уверен, вас отпустят. Лично я не сомневаюсь, что заключенного убили не вы. Слова мои, казалось, не дошли до сознания Редвинтера. — Просчеты заслуживают наказания, — повторил он. — Но не столь сурового. Лишь деяния, совершенные со злым умыслом, влекут за собой жестокое возмездие. Так говорил мой отец. Когда я забывал вовремя лечь спать, он отвешивал мне всего три удара розгой. Когда я не ложился намеренно, проводя время за играми, меня ожидало двенадцать ударов. Шрамы остались на моей спине до сих пор. Они напоминают о неотвратимости наказания. И о его справедливости. Я хранил молчание. Редвинтер, полностью погруженный в себя, все равно не расслышал бы моего ответа. Взгляд его рассеянно блуждал по камере. — Иногда отец заставлял меня встать на колени и в течение получаса смотреть на розги, — донесся до меня его прерывистый голос. — И только после этого пускал их в дело. Это было частью наказания. С животными такие штуки не проходят, так рассказывал отец. Они не знают, что это такое — ожидание боли. Или ожидание смерти. Внезапно дикий взгляд Редвинтера остановился на мне. — Я ведь говорил вам об этом, помните? — Помню, — кивнул я. |
