И он передал картинку. Линна задрожала и стиснула зубы — боль была для нее почти физической. Странно, что кэриен оказался даже чувствительнее ее и ощутил первым.

Она быстро связалась с сетью.

"Да! — мгновенно отреагировал Дьенар, — Садись на поезд в противоположном направлении. Это оно. Это должно быть оно. Я доведу тебя до нужной точки".

Документов у мужичка не было — бомж, какие документы? При задержании назвал себя Вовой. То, что нацепили колечки и запихнули в собачник, и повезли куда-то — воспринял как само собой разумеющееся. Пьян не был — или, во всяком случае, не сильно. Разве что мучился похмельем.

Теперь Вова орал, и Лисицыну хотелось заткнуть уши или выйти отсюда, или заткнуть Вове рот кляпом. Но этого делать было, к сожалению, нельзя. Вова лежал на полу, руки и ноги его были вывернуты, закручены назад и крепко привязаны друг к другу, и от боли в суставах бомж уже даже не стонал — орал оглушительно, хрипел. Лисицын отвернулся. Сердце колотилось, как бешеное. Мерзко. Он никогда не делал такого, даже когда нужно было бы, даже очень нужно… он делал это первый раз в жизни.

Но если она сейчас не сломается, то придется ее убить. Он же несколько лет вложил в этот проект. Сейчас все решалось — абсолютно все. Его судьба, судьба России… этот Вова зимой все равно замерзнет.

Лисицын бросил взгляд на монстриху. Девушка сидела неподвижно, сцепив руки на коленях, лицо ее было совершенно белым. Проняло все-таки, сука. Хоть чем-то тебя можно достать.

… в конце концов, Вова, если все получится, ты останешься жив — я для тебя все сделаю. Квартиру выбью. Устрою на лечение. Работу. Хоть пенсию пожизненную… все. Только бы получилось…

— Развяжите, — наконец не выдержил Лисицын. Бросил взгляд на солдатиков — да что это с ними? Они застыли как истуканы, не двигаясь.

— Эй… (как его там) Фролов!

Оба охранника стояли по стойке смирно, опустив руки и выкатив совершенно оловянные глаза в пространство. Они, казалось, не видели и не воспринимали ни полковника, ни корчащегося у их ног, хрипящего от боли бомжа… Лисицын поводил рукой перед лицом одного из солдат — тот не шелохнулся.

Лисицын выматерился. Нагнулся — руки его дрожали — и сам развязал алкоголика.

Хлюпая и поскуливая, тот завозился на полу. Облегчение…

Лисицын подошел к микрофону. Солдаты за его спиной словно оттаяли, задвигались.

— Товарищ полковник, — дрожащим голосом сказал Фролов.

— Молчать, — приказал он. Нагнулся к микрофону, глядя на монстриху, сидящую в камере — лицо ее вроде бы чуть расслабилось.

— Будем продолжать? — спросил он, — или ты изменила свое мнение?

Ему было странно слышать собственный голос.

— Тебе вроде бы нельзя убивать? — спросил он, — ну а мне можно. Я солдат. Этот человек ни в чем не виноват, но иного выхода у меня нет. Ты будешь виновата в его смерти. Если загипнотизируешь моих людей, я сам его убью. Моя рука не дрогнет. А вот тебе дальше с этим жить.

— Это ни к чему не приведет, — негромко ответила девушка, — шантаж бесполезен. Ты не получишь ничего таким путем.

— Что ж, если я ничего не получу — сначала умрет он, а потом — ты.

Девушка чуть пожала плечами, и Лисицын ощутил отчаяние.

Он ничего с ней не сделает. Это не тот человек, с которым можно что-то сделать — это вообще не человек. Наивно думать, что боль и смерть какого-то бомжа на нее подействуют. Хотя Марченко говорил… И нет другого выхода, как только слушаться Марченко, хотя свой собственный опыт, знания, понимание ситуации категорически утверждают другое.