– Ты не представляешь себе, как важно выяснить, один ли человек видит сон, или двое снятся друг другу.

– Я Борхес, который увидел твое имя в книге постояльцев и поднялся сюда.

– Борхес я, и я убил себя на улице Майпу. – Помолчав, тот, другой, добавил: – Давай проверим. Что было самое ужасное в нашей жизни?

Я склонился к нему, и мы начали говорить одновременно. Я знал, что мы оба лжем.

Легкая улыбка осветила постаревшее лицо. Я чувствовал, что эта улыбка – отражение моей.

– Мы лжем, – заметил он, – потому что чувствуем себя двумя разными людьми, а не одним. На самом деле мы и один человек, и двое.

Мне наскучила наша беседа, и я откровенно сознался в этом. И добавил:

– Неужели тебе в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году нечего рассказать о тех годах, что предстоят мне?

– Что сказать тебе, бедняга Борхес? На тебя будут продолжать сыпаться беды, к чему ты уже привык. Ты останешься один в доме. Будешь перебирать книги без букв и касаться барельефа с профилем Сведенборга и деревянного блюдца, на котором лежит орден Креста. Слепота – это не тьма, она – род одиночества. Ты вновь окажешься в Исландии.

– В Исландии! В Исландии среди морей!

– В Риме ты станешь твердить строки Китса, чье имя, как и все прочие имена, так недолговечно.

– Я никогда не был в Риме.

– Случится еще многое. Ты напишешь наше лучшее стихотворение, элегию.

– На смерть… – не окончил я фразы, боясь назвать имя.

– Нет-нет, она переживет тебя.

Мы помолчали. Он продолжал:

– Ты напишешь книгу, о которой мы столько мечтали. А году в тысяча девятьсот семьдесят девятом ты поймешь, что твое так называемое произведение – не что иное, как ряд набросков, разнородных набросков, и откажешься от тщеславного заблуждения – написать свою великую книгу. Заблуждения, внушенного нам «Фаустом» Гёте, «Саламбо», «Улиссом». Я написал невероятно много.

– И в конце концов понял, что потерпел неудачу.

– Хуже. Я понял, что это ма́стерская работа в самом тягостном смысле этого слова. Мои благие намерения не шли дальше первых страниц; затем появлялись лабиринты, ножи, человек, считавший себя отражением, отражение, полагавшее себя реальным, тигры ночи, сражения, которые остаются в крови, Хуан Муранья, неумолимый и слепой, голос Маседонио, корабль из ногтей мертвецов, занятия староанглийским по вечерам.

– Эта кунсткамера мне знакома, – заметил я с улыбкой.

– Кроме того, ложные воспоминания, двойная игра символов, долгие перечисления, легкость в восприятии действительности, неполные симметрии, что с радостью обнаружили критики, ссылки, не всегда апокрифические.

– Ты опубликовал книгу?

– Меня посещала мелодраматическая мысль – уничтожить ее, возможно, предать огню. В конце концов я издал ее в Мадриде под псевдонимом. Книгу сочли бездарным подражанием, а автору вменяли в вину, что он не Борхес и что оригинал повторяет поверхностно.

– Ничего удивительного, – вставил я. – Каждый писатель кончает тем, что превращается в собственного бесталанного ученика.

– В числе прочего эта книга привела меня сюда. А прочее – старческие немощи, убежденность, что весь срок прожит…

– Я не стану писать эту книгу, – заверил я.

– Станешь. Мои слова, звучащие вполне реально, останутся в памяти лишь как воспоминание о сне.

Меня раздражал его менторский тон, без сомнений, тот самый, каким я говорил на лекциях. Меня раздражало, что мы так схожи и что он открыто пользовался безнаказанностью, которую ему давала близость смерти.