– Скандировать?

– Да, и до сих пор не умею, а тогда мог сочинять стихи, пользуясь механической схемой. Как если бы я писал рифмованные стихи, но не слышал рифм. По-латыни я читал Сенеку и Тацита.

– А еще я слышала, будто вы сдавали экзамены на латыни…

– Черт побери, нет! Вы меня путаете с моим английским прадедом, который получил докторскую степень по филологии в Гейдельбергском университете, не зная по-немецки ни слова и сдавая все экзамены на латыни. Боюсь, сегодня преподаватели не смогли бы так принимать экзамены; возможно, всем поставили бы положительную оценку, чтобы не показать своего невежества. В те времена люди еще говорили на латыни. Отец одного моего друга, Ибарры, заставлял сына за столом, во время завтрака и обеда, говорить на латыни.

– Но вы рассказывали мне, что ваши соученики избавили вас от необходимости сдавать экзамен по предмету, которого вы не знали.

– Уже не помню, шла ли речь о зоологии, или о ботанике: оба предмета никогда меня не интересовали. Я проходил все дисциплины и должен был учить язык, на котором они преподавались, потому что не знал французского. Моя мать его знала, но дома первенствовал английский, ибо в ту пору английский вызывал интерес, не то что сейчас, когда он так широко распространился. Хотя я не знаю, владеет ли кто-то сейчас по-настоящему английским языком… Если вернуться к теме, я сдал все экзамены и только по одному предмету провалился. Другие ученики попросили преподавателя учесть, что мне приходилось осваивать не только предметы, но и язык тоже. Тогда меня перевели в следующий класс.

– Сколько вам было лет?

– Двенадцать или тринадцать. И когда я хотел их поблагодарить, поскольку видел подписанное ими письмо, они сказали – нет, мы тут ни при чем, решение приняли преподаватели. Они так сказали, желая избежать благодарности, для них стеснительной, а может быть, поскольку швейцарцы немногословны, чтобы сократить или вовсе опустить разговор. Я храню очень приятные воспоминания о Швейцарии.

– Сколько лет вы прожили там?

– Пока длилась война в Европе. Помню, Швейцария за неделю мобилизовала двести пятьдесят или триста тысяч человек для защиты границ. Я видел, как солдаты шли в казармы, застегивая гимнастерки, с ружьями в руках, поскольку и мундир, и оружие держали дома. В швейцарской армии насчитывалось всего три полковника, и одного из них решили произвести в генералы на время войны. Наш сосед, полковник Одеон, согласился, чтобы его произвели в генералы, но с условием, чтобы ему не повышали жалованье.

Немецкая литература

– К тому времени вы уже владели немецким?

– Нет, этот язык я выучил в последний или предпоследний год войны, по собственному желанию. Мне было семнадцать лет. Культом Германии я обязан Карлейлю, а еще я очень хотел прочесть «Мир как воля и представление» Шопенгауэра на языке оригинала. Раз уж вечерами нельзя было выходить из дому, поскольку в связи со шпионажем был введен строгий полицейский надзор, я купил «Книгу песен» Гейне и с помощью англо-немецкого словаря стал читать ее по-немецки. Гейне в этих своих начальных творениях употребляет нарочито простые слова: выяснив, что значит Nachtigall, Herz, Liebe, Nacht, Trauer, Geliebte, я обнаружил, что могу обходиться без лексикона, продолжал читать и таким путем овладел блистательным языком музыкальных стихов Гейне. А через несколько месяцев вообще забросил словарь.

– И тогда прочли Шопенгауэра?

– Не сразу, поскольку совершил ошибку, общую для тех, кто учит немецкий, чтобы читать философские труды, и приступил к «Критике чистого разума», книге, которую даже сами немцы не понимают, перед отдельными местами которой сам Кант застыл бы в недоумении… если бы только не припомнил, что именно он хотел сказать… Квинси говорил, что немцы представляют себе фразу как баул, огромный баул, который надобно взять с собой в длительное путешествие.