|
- Что за милый этот Митя, - сказала Аврора, когда Перовский опять поравнялся с нею, - ждет не дождется войны, сражений... - И золотое сердце, - прибавил Перовский. - Сегодня он писал такое теплое письмо к своему главному командиру, моля иметь его в виду для первого опасного поручения в бою. И что забавно - убежден, что в походе непременно влюбится и осенью обвенчается. Всадники еще проскакали с версту между кудрявыми кустарниками и пригорками и поехали шагом. - Как красив закат! - сказал, оглядываясь, Перовский. - Москва как в пожаре... кресты и колокольни над нею - точно мачты пылающих кораблей... Аврора долго смотрела в ту сторону, где была Москва. - Вы исполните мою просьбу? - спросила она. - Даю слово, - ответил Перовский. - Скажите прямо и откровенно, как вы смотрите теперь на Наполеона? - Я... заблуждался и никогда себе это не прощу. Глаза Авроры сверкнули удивлением и радостью. - Да, - сказала она, помолчав, - надвигаются такие ужасы... этот неразгаданный сфинкс, Наполеон... - Предатель и наш враг; жизнь и все, что дороже мне жизни, я брошу и пойду, куда прикажут, на этого врага. Аврора восторженно взглянула на Перовского. "Я не ошиблась, - подумала она, - у нас одни идеалы, одна мысль!" - Вы правы, правы... и вот что... Аврора вспыхнула, хотела еще что-то сказать и замолчала. Хлестнув лошадь, она быстро перескочила через дорожную канаву и понеслась полем, вперерез обогнавшим ее всадникам. Все съехались у стемневшей рощи. Возвращались в Москву общею группою, при месяце. Под Новинским Базиль увидел, в глубине знакомого двора, окна своей квартиры, где он в последнее время пережил столько сомнений и страданий, и, указав Авроре этот дом, стал было у ворот прощаться с нею и с остальными, но его упросили, и он поехал далее. Княгиня ждала возвращения катающихся и, под их оживленный говор, просидела с ними до ужина. - Вы не договорили, хотели еще что-то мне сказать? - спросил после ужина Перовский Аврору. Она молча присела к клавикордам. В полуосвещенной зале раздались пленительные звуки ее сильного, грудного, бархатного контральто. Аврора пела любимый сердечный романс старого приятеля бабки, Нелединского-Мелецкого: Свидетели тоски моей, Леса, безмолвью посвященны... - Дорогой Василий Алексеевич, - обратилась Ксения к Перовскому, - спойте тот... ну, мой любимый. Перовский расстегнул воротник мундира, подошел к клавикордам, оперся руками о спинку стула Авроры и под ее игру запел романс того же автора: Прости мне дерзкое роптанье, Владычица души моей... Все были растроганы. Базиль от сердечного волненья, глядя на склонившиеся к нотам шею и плечи Авроры, блаженствуя, смолк. Тропинин отирал слезы. - Ах, как ты, Вася, поешь, - проговорил он, - как поешь! Ну можно ли с такою душою защищать Наполеона?.. Аврора глазами делала знаки Илье Борисовичу. Ее носик весело сморщился, подняв над зубами смеющуюся губу. Илья этих знаков не видел. Перовский и Тропинин уехали. Ксения осталась ночевать с сестрой. Проводив мужчин и простясь с бабкой, сестры ушли из залы в темную угловую молельню и молча сели там. Вдруг Аврора встала, возвратилась в залу и со словами: "Нет, не могу!" - опять села за клавикорды. Плавные звуки ее любимой шестнадцатой сонаты Бетховена огласили стихшие комнаты. |
