По обыкновению, как бывает в этих странах перед восходом солнца, утренняя заря принимает молочный цвет, дозволяющий различать предметы на далеком расстоянии.

Каждый встал на место, указанное тихим голосом Валентина. Неподвижные, как статуи, охотники ожидали сигнала своего начальника.

Сильный ветер, подхватывая и крутя хлопья снега, уносил их в пространство. Порой вдали у склона слышался заунывный крик совы — птицы, приветствующей первой приближение дня.

Вдруг яркий свет распространился на горизонте, и в ту же минуту окрестности огласились боевым кличем кроу.

Как шакалы, они ринулись вперед, и в то же мгновение раздался ружейный залп, а потом уже отдельные выстрелы.

— Дело будет жаркое, — заметил весело Бальюмер, потирая руки.

Кроу, по своему обыкновению, подползли к лагерю эмигрантов так близко, как только было возможно, и пустили в него зажигательные стрелы.

Повторив это два или три раза, краснокожие по боевому свистку своего вождя бросились на частокол, стараясь влезть на него в нескольких местах сразу.

Но им пришлось иметь дело с нетрусливым неприятелем. Да к тому же белые были на страже.

Зная, что краснокожие следят за ними, они употребили все средства, чтобы укрепить лагерь. Стрелять же они начали только тогда, когда могли наверное рассчитывать, что выстрелы их достигнут цели. При помощи пистолетов и сабель им удалось сбросить с частокола неприятелей.

Но индейцы не растерялись и снова сделали нападение, но на этот раз с большей осторожностью и искусством.

По приказанию своего вождя они запаслись щитами, которые при первом приступе не сочли нужным употребить в дело.

На этот раз, укрываясь ими от ударов, они с новым остервенением бросились на лагерь эмигрантов.

Достигнув частокола, они кинули в лагерь фашины, начиненные сухой травой, и подожгли их.

Битва начала принимать грандиозные размеры.

Фашины достигли своего назначения: смоляные покрывала кибиток загорелись.

Эмигранты, принужденные в одно и то же время заняться тушением пожара и отбивать врагов, защищались с отчаянной храбростью.

Уже человек сорок перелезли через частокол и, потрясая топорами над головами, испускали дикие крики.

Вдруг кибитка, в которой хранился порох, взлетела с ужасным треском на воздух.

Этот взрыв, по какому-то счастливому случаю не сделав вреда белым, произвел страшное опустошение в рядах краснокожих.

Кроу — почти уже победители — поражены были паническим страхом: смешались, невольно отступили на несколько шагов и без сомнения бежали бы, если б не помешали им это сделать их вожди.

Белые же, напротив, еще более воодушевились, не надеясь победить неприятелей.

Вслед за ужасным взрывом, о котором мы говорили, сражение на несколько минут прекратилось.

Обе стороны как будто по безмолвному соглашению заключили перемирие на короткое время, чтобы перевести дыхание, прежде чем начать последнюю борьбу.

Охотники, спрятавшись за утесы, были свидетелями борьбы на жизнь и смерть.

Их взоры с лихорадочным нетерпением, как у собак, когда их держат в самый разгар охоты на привязи, были обращены на горизонт, освещенный заревом пожара.

Удерживая пыл своих товарищей, Валентин наконец почувствовал, что сам увлекается битвой.

Много силы воли нужно было охотникам, чтобы преодолеть свое нетерпение до той минуты, когда взлетевший на воздух фургон как бы возвестил о поражении белых.

Тогда, не промолвив слова, они оставили свои места и стремительно бросились в долину.

Валентин принужден был употребить все свое влияние на товарищей, чтобы заставить их умерить шаг.

Благодаря тому, что все внимание сражающихся было сосредоточено на внутренность лагеря, охотникам удалось подойти к нему на расстояние почти ружейного выстрела, не обнаружив ни той, ни другой стороне своего присутствия.