Они приходили изо дня в день, и он чувствовал в них странную надежду, с постоянно возрастающей верой в него. Люди Тайгета теперь разговаривали с ним, как с одним из своих: они заставляли его понять их страдания, их бессильную ярость, их страхи и опасения. Но чего же они ждали от него? Насколько глубоко они понимали то, что, на самом деле Критолаос открыл ему?

В дополнение к этому, его до сих пор преследовали мысли о том, что случилось на равнине: он бросил вызов молодым спартанцам. Он не мог обманывать себя, полагая, что история на этом закончилась. Он боялся за свою мать, за Пелиаса, за Антинею; он как-то мельком видел ее однажды ночью на ферме по дороге в Амиклы.

Талос ужасно скучал по тем дням, которые прожил как простой пастух без забот или страхов, по тем длинным зимним вечерам, которые провел, слушая эти изумительные рассказы Критолаоса, по той эпохе, когда времена года, медленно и плавно переходящие одно в другое, отмечали перемены в его безмятежной жизни. Дни, которые сейчас ему казались такими далекими и утраченными безвозвратно…

Однажды в сумерках к нему в дом приехал крестьянин с равнины. Его послал Пелиас. Он прибыл, чтобы предупредить Талоса, чтобы тот был настороже: на краю леса замечены какие-то странные люди, а этой ночью луна будет закрыта облаками.

Талос поблагодарил своего осведомителя, но не придал этому должного значения; Пелиас часто беспокоился по пустякам. Обычные маневры какого-нибудь подразделения по подготовке воинов, или военные учения могли обеспокоить его.

Но Талос ошибался.

Они прибыли на поляну в полночь: четверо человек, закутанные в темные плащи, вооруженные лишь дротиками и кинжалами, лица закрыты забралами коринфских шлемов.

Талоса резко разбудил яростный лай Криоса. Он торопливо откинул на окне занавеску как раз в тот момент, когда раздалось отчаянное взвизгивание пса и затем последний судорожный вздох.

Бледный луч луны выглянул в просвет между сплошными тучами всего лишь на мгновенье, но Талос смог различить четыре тени на краю двора. Рядом с загоном для овец огромная молосская гончая рвала на части безжизненное тело малыша Криоса.

Талос вбежал во внутреннюю комнату и увидел около очага растрепанную и онемевшую от ужаса мать, которая пыталась зажечь лампу. В тот же момент дверь вышибли, срывая ее с петель страшным ударом, и четверо мужчины с закрытыми лицами ворвались в дом, и приставили дротики к его груди.

Талос понял, что пришел его час.

— Не трогайте ее! — воскликнул он, закрывая собой мать. — Я пойду с вами.

Они выволокли его наружу, оторвав от матери, которая цеплялась за сына. Двое из них держали его за руки, а третий жестоко избивал древком дротика по коленям, груди, животу.

Четвертый открыл загон, и перепуганные овцы выбежали с диким блеянием.

— Смотри! — заорал он, и голос зловеще отразился от бронзового шлема. А потом дал команду ожидающей собаке: — Давай, Мелас!

Черное чудовище кинулось в кольцо животных, как фурия. Оно кромсало перепуганных животных, пронзая зубами коленные сухожилия барана, пожирая ягнят своими ужасающими челюстями. Когда земля была покрыта трупами, мужчина отозвал зверя, пасть которого пенилась от крови.

— Ко мне, Мелас! Достаточно. Пошли!

И он жестом отозвал своего товарища, который древком дротика бил Талоса по груди с такой свирепостью, что мальчик свалился на землю без единого звука.

Крики матери поддерживали его в сознании еще несколько мгновений. Он почувствовал тяжесть сапога, давящего ему на грудь, и услышал голос:

— Будем надеяться, что ему этого вполне достаточно. Если он выживет… Давай убираться отсюда.

Талос увидел над собой молосса, почувствовал его горячее дыхание, затем его глаза заволокло кровью, и разум медленно погрузился в мертвую тишину.